Дневник покойника - Андрей Троицкий

Чибис поднял к глазам бинокль, но увидел только светлый седан, который ехал последним. Остальные машины, скрывшись за холмом, пропали из поля зрения. Через пару минут они, подняв пыль, промчались мимо по дороге.

– Как думаешь, тетрадка у адвоката? – спросил он.

Грач молча пожал плечами:

– Хрен его знает.

– Тетрадка у него. Адвокат – настырный сукин сын. Он приехал сюда за дневником. И за Дорис. Он забрал все, что хотел, и теперь пытается смазать лыжи. Как думаешь, у него получится?

– Вряд ли, – бросил Боб. – Потому что у нас машина хорошая. А у него наказание, а не машина. Выезжаем.

– Что-то у меня плохое предчувствие, – не подумав, брякнул Грач, отупевший от холода и долгого ожидания. – В смысле, мне кажется, что Радченко плохо кончит.

До вечера Павел Муратов ждал, когда же его перевезут в следственную тюрьму, но в коридорах стояла тишина. Когда стемнело, понял, что ждать больше нечего: переезд откладывается. Тогда он разложил на столе бумаги и принялся сочинять новую жалобу на имя Генерального прокурора России. Уже два листка бумаги были исписаны аккуратным разборчивым почерком, как вдруг щелкнул замок, лязгнула задвижка.

В камеру втолкнули здоровенного мужика с фингалом под глазом. Майка была разорвана на груди, на ногах домашние тапочки. Мужик держал в руках пластиковый пакет с личными вещами. Не сказав ни слова, он освободил пакет, бросив вещи на верхнюю шконку. Затем уселся на другой табурет и стал наблюдать, как сокамерник что-то пишет. Еще через четверть часа порог камеры переступил другой мужчина, бритый наголо, невысокий и невзрачный. Руки длинные, как у обезьяны, а ноги, напротив, короткие. Тело похоже на мешок с костями, а физиономия – на ржавую сковородку.

Муратов привстал с табурета и сказал «здравствуйте», хотя не хотел ничего говорить. Человек не ответил. Он опустился на нижнюю койку, которую занимал Муратов, нагнувшись, вытащил из-под нее коробку с вещами и продуктами, что принесла жена, и стал рыться в ней. Нашел пачку печенья, открыл ее и съел все без остатка. Затем снова стал шарить в коробке.

– Послушайте, вы, – неожиданно заволновался Муратов. – Я к вам обращаюсь. Ты… Положи на место!

Тут первый мужик вскочил на ноги, зашел сзади, схватил подушку и ловко прижал ее к лицу Муратова, чтобы тот не мог закричать. Стало нечем дышать. Через секунду Павел оказался на полу, в падении больно ударившись о край стола. Он лежал на спине, кто-то стискивал бедрами его голову, а к лицу прижимал подушку. Муратов попытался вырваться, но получил такой удар в печень, что на мгновение лишился чувств. Он пришел в себя и подумал, что до тюрьмы на острове Огненный будет чертовски трудно дожить. Пожалуй, и до суда не дотянет.

Тут подступил новый приступ удушья. Это на голову натянули пластиковый пакет. Муратов сумел как-то извернуться, разорвал пакет зубами и укусил одного из нападавших. Набрав полные легкие воздуха, что есть силы крикнул:

– Я хочу на допрос… Суки, суки…

Через полчаса он сидел в подвале в следственном кабинете, освещенном люминесцентной лампой, и разглядывал все тот же убогий конторский стол, бетонные стены и окошко под потолком, загороженное куском жести, в котором пробили два десятка дырок. Вытирал бумажной салфеткой разбитый нос, трогал кончиками пальцев рассеченную надвое губу. Болели ребра и почки; эта боль поднималась выше, к шее и голове.

Девяткин вошел в кабинет, глянул на Муратова и, не сказав ни слова, принялся расхаживать от стены к стене, будто о чем-то думал или решал важную задачу. Наконец остановился и воскликнул:

– Господи, только посмотри, на кого ты похож! Что случилось? Ты что, с верхних нар на пол свалился?

Он хотел еще что-то добавить, но передумал. Вместо этого вдруг громко засмеялся. Муратов долго глядел на него мутным тяжелым взглядом, потом неожиданно для себя тоже засмеялся. Он смеялся долго, до колик в желудке, до боли, до спазмов в горле. А потом, без всякого перехода, горько заплакал.