Бриллиант в мешке - Юлия Винер

– И секунды слушать не стану, уходите!

– Я не собираюсь говорить с вами о том, что есть между нами. Это совсем отдельный разговор.

– Никаких разговоров! – говорю. – Вон!

– Выслушайте меня, и я уйду. Я хочу вам помочь.

– Ах, – говорю, – как это любезно с вашей стороны! Но как-нибудь обойдусь. Татьяна, – кричу, – покажи гостю, где у нас дверь!

И тут звонок в эту самую дверь. Одиннадцатый час, никто ко мне так поздно не ходит. А вдруг полиция опять?!

Не успел предупредить, Татьяна уже открывает, даже не спрашивает кто. Улегся в постели пониже, принял больной вид. Слышу, она говорит:

– Нет, простите, к нему сейчас нельзя. Он нездоров.

Сообразила, слава Богу. А что ей говорят, не слышу.

Поговорили, наконец она, глупая женщина, отвечает:

– Ну, если так важно. Но пожалуйста, очень ненадолго.

И вводит прямо в спальню – деда окаянного! А этому своему говорит, выйди на минутку, у них дело.

– Нет! – я кричу. – Йехезкель пусть остается!

Татьяна чуть плечами пожала и вышла. А дед улыбается своей мерзкой улыбочкой и говорит:

– О, да у вас гости. Я думал, вы по вечерам один. И как вы себя чувствуете?

А сам уже даже без костыля, симулянт проклятый.

Хотел я его сразу гнать, именно с помощью того же Йехезкеля, но тут вспомнил все свои размышления на эту тему, что надо как-то его обезвредить, чтоб не приставал и не грозил. Но как? Я за всеми этими делами даже и подумать толком не успел, а он уже опять явился, не запылился.

И обращается к Йехезкелю:

– Не выйдете ли на минутку, нам надо побеседовать, кое-что обсудить.

Йехезкель ему:

– Я припоминаю по больнице, что больной не очень хотел с вами беседовать. Мне кажется, и сейчас тоже.

А я и забыл совсем, что Йехезкель этот присутствовал, когда дед пытался мой Адамант из-под подушки выкрасть, и вообще, что он, видно, полностью в курсе. Я даже Татьяне выговор не сделал, что разболтала, а надо было, надо!

– Нет, – говорю, – почему не побеседовать, побеседовать можно.

А Йехезкель мягко так, но настойчиво говорит:

– А может, не стоит, Михаэль? Говорить вам друг с другом не о чем. Камень этот красный («цирконий», дед вставляет), пусть цирконий или что угодно – не принадлежит никому из вас и должен вернуться к хозяину.

Деда аж перекосило:

– К какому еще хозяину? Чего вы встряли? Что вы об этом знаете?

– Лишнего ничего не знаю, только то, что надо.

– Да вам-то чего надо? Просили же вас выйти отсюда. Это дело между Михаэлем и мной.

– Это дело, – Йехезкель говорит тихо, – между Михаэлем и его совестью.

– Со-овестью? При чем тут совесть?

– Михаэль не захочет подойти к Судному дню с нечистой совестью.

Верно! Совсем скоро Йом Кипур, Судный день! И в ту же секунду меня и осенило, как надо поступить. Вернее – что сказать. Да ведь проще простого!

И говорю скромно:

– Конечно, не захочу. Циркония у меня уже нет. Он уже ушел по назначению, так что советую вам, папаша, успокоиться. Вот и все, что я хотел вам сказать. И желаю вам гмар хатима това, иными словами, положительной характеристики от Господа.

Дедуля отвечает машинально:

– И вам тоже… гмар хатима… Как ушел?! – И смотрю, покачнулся слегка. Йехезкель его немного рукой направил, и он так и бухнулся на кровать у меня в ногах. – Куда ушел? Мы же с вами почти договорились! Я пришел, чтобы предложить вам настоящую цену! У меня тоже совесть есть! Десять тысяч новых шекелей! У меня даже деньги с собой. Вот, вот! – И вытаскивает из кармана толстенький пакетик. – Прямо сейчас можете получить!

– Да, – говорю с сожалением, – цена неплохая.

– Продали?! Неужели продали? Кому? За сколько?

– Ну, – говорю, – это уж секрет изобретателя.

– Но я первый был! Вы должны были торговаться со мной!

– Нет, – говорю, – торговаться тут не приходится. Не тот случай. Да что вы так волнуетесь? Из-за какого-то циркония, даже если красивый.

Дед как вскочит, как шмякнет своим пакетом о пол:

– Идиот! – Правда, пакет тут же поднял. – Идиот несчастный! Продал! Ну, теперь погоди. Теперь я тебя закопаю.

Йехезкель говорит:

– Что же вы такое хотите ему сделать? И за что?

– За что, он сам знает, а что – увидит. Я уж найду, куда пойти и что сделать, не беспокойтесь. Будет помнить Хоне-ювелира.

Говорит и все пошатывается, видно, ножка-то все-таки подводит. И красный весь, как бы кондрашка не хватила, хотя оно бы и неплохо.

Йехезкель говорит:

– Хоне, не надо грозить, грех. Пойдемте лучше в салон, попьем чего-нибудь, – и берет его под руку.

Тот руку вырывает, но Йехезкель на это не смотрит и ведет его прочь из спальни. И вовремя, потому что надоело мне с ним чикаться, а все больше волнует вопрос, принесла ли Татьяна лекарство. И если принесла – а ведь, кажется, ясно дал понять, что совсем не могу без него, – то почему не дала сразу, а прислала мне этого своего? И дед еще приперся, в самый подходящий момент. И теперь он совсем злющий, и черт его знает, что в самом деле сделает…

Нервы в таком состоянии, что если сейчас не приму, то не знаю, что со мной будет, лопну.