Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

– Вот это новость! Ты разбиваешь мне сердце.

– Отличная причина кайфовать, пока мы еще можем.

Сладкий громко, пронзительно смеется; звук походит на скрип ногтей по стеклу, и моя кожа покрывается мурашками – несмотря на то, что здесь жарко как в аду и мой пот еще не остыл. Я забираюсь на Сладкого, сажусь верхом на его тощие бедра и пытаюсь заправить внутрь все еще вялый член. Сладкий пока не готов: он спихивает меня на влажные простыни и переворачивает лицом вниз.

– Значит, новая жизнь? – хмыкает он. – Ты действительно этого хочешь? Может, тебе нужно где‑то зависнуть на это время? Видишь ли, я пока свободен, а при таком раскладе тебе даже не придется платить за жилье…

Он раздвигает мои ноги коленом, но его равнодушная эрекция не держится дольше пары толчков.

– Тут у меня совсем не дворец, и, ясное дело, этой берлоге не повредила бы толика женского внимания… – Сладкий тихо смеется над собой, пытаясь вернуть члену твердость. – И здесь вполне безопасно, со всеми этими замками. Сюда не так легко вломиться, не то что в твою старую квартиру. Я даже подумывал установить охранную систему, и…

Он умолкает, фыркнув с досады. Головка его члена тычется мне в бедро.

Меня словно с головой окунули в ледяную воду. Инстинктивно я сжимаю ноги в тот самый момент, когда ему удается навести снаряд на цель, и приподнимаюсь с дивана.

– Что ты сейчас сказал?

– В твою квартиру ведь кто‑то залез, верно? Тебе же поэтому и пришлось оттуда свалить…

Я мельком замечаю растерянность на его лице, прежде чем Сладкий снова опрокидывает меня на живот. Затхлый запах его простыней бьет в нос сильнее прежнего.

– Об этом я тебе не рассказывала, – бормочу я, еле ворочая непослушным языком. – И это не попадало в выпуски новостей. Или в Интернет… Тогда как?

– Кто‑то в клубе шепнул мне. Расслабься, детка, все в ажуре. Ты ведь хочешь этого, еще раз?

Да, я хочу еще раз, и Сладкий рад стараться. Он прав, все опять в ажуре, и контуры моего тела начинают мягкое, незаметное растворение. Та последняя фраза сильно меня задела, и чем активнее я пытаюсь с ней бороться, тем сильнее она сжимает меня, – прямо как китайская ловушка для пальцев. Когда же я отрываю лицо от простыней, Сладкого рядом нет, а где‑то неподалеку шумит душ. Я ведь только на мгновение прикрыла глаза, правда?

Не могу сейчас об этом думать. Я ни о чем не могу думать.

Мне нужна пустота, темная и безмолвная.

Я вообще ничего не хочу.

Глава тридцать вторая

Когда я просыпаюсь, мой разум спокоен и тих, его целиком наполняет качающаяся будто на волне, мягко пульсирующая боль. В горле пересохло, и каждый вдох требует усилий: вдох, выдох, снова вдох…

Меня окутывает мягкая, как бархат, тьма. По мере того как глаза понемногу приспосабливаются, я постепенно начинаю различать окружающую обстановку. И ощущаю резкий укол паники: судя по всему, лежу я на больничной койке, а ровные гудки на грани слуха – это работа монитора сердечного ритма.

Я пытаюсь приподняться на локте, но слышу странный звон. Звук отдается в костях, и все мое естество заполняет нехорошее предчувствие, схожее с ощущением от свободного падения в бездну. Тяжесть на запястье до боли знакома, эти впившиеся в тонкую кожу моего шрама металлические зубы, и я заранее знаю, что увижу, когда опущу взгляд на правую руку. Наручник тускло отблескивает, надежно приковав мое запястье к металлическому бортику на краю больничной койки. Охваченная ужасом, я дергаю и тяну руку – лязг, лязг.

На периферии зрения что‑то шевелится. Я в панике поднимаю глаза, и меня захлестывает облегчение: со стула в другом конце комнаты поднимается Шон.

«Он может это прекратить», – взывает тоненький голосок в глубинах моего сознания. Шон запросто снимет эти кандалы, стоит только попросить. Он не сможет отказать, зная все обо мне и о том, каково мне в этих оковах. Он все поймет и снимет наручники. Я буду умолять на коленях, если понадобится.

После являются воспоминания, грозящие затопить меня жидкой грязью по самую макушку. Замызганная квартирка Сладкого, пакетик с коксом, толченые таблетки – три, или четыре, или бог весть сколько, которые я там вынюхала.

Во рту горький привкус. Я вспоминаю и все остальное.

Мою грудь в бешеном темпе заполняют жгучий стыд и ненависть к себе; кажется, грудная клетка вот-вот лопнет, а ребра – сломаются, как сухие прутья. Все это оборачивается уродливыми слезами, рыданиями, которые сотрясают все мое нутро. Я зажмуриваюсь, лишь бы не видеть выражение на лице Шона.

Не знаю, как долго продолжается мой плач. Поражает, что я вообще могу лить слезы, ведь в моем теле осталось так мало влаги. И все это время я с болью осознаю, что он стоит совсем рядом, но не двигается и не говорит. Я всей душой желаю, чтобы он протянул ладонь и коснулся меня, взял за руку, убрал волосы со лба.

Впрочем… Если Шон не хочет прикасаться ко мне, кого в том винить…

– Мне так жаль, – задыхаясь, хриплю я. – Так жаль! Я не хотела, чтобы все так получилось.

Едва успев произнести эти слова, я начинаю их ненавидеть. Они звучат так звеняще пусто, и все же я, кажется, просто не в состоянии остановиться.

– Я согласна на лечение. Я пойду в клинику, я сделаю все, что ты захочешь. Только…

– Лэйн… – тихо роняет Шон. В его голосе – ни злости, ни отвращения, ни неприязни. И от этого даже хуже… хотя хуже уже вроде бы некуда.

– Ты только сними с меня эти штуки. – Наручники еще раз слабо звякают о металлический прут бортика. – Пожалуйста!

– А ты вообще без понятия, что происходит, так?

Уже не могу остановиться: лицо перекошено, как у младенца, только слезы больше не льются. Меня сотрясают сухие всхлипы, похожие то ли на икоту, то ли на позывы к рвоте, что не так уж далеко от истины: меня и правда в любую секунду может вырвать.

– У тебя была передозировка. Крупно повезло: твой дилер не оказался полным отморозком, и у него хватило совести вызвать скорую, а не вышвыривать тебя на улицу.

Я приподнимаюсь с подушки, пытаюсь вытянуть руки из оков.

– Шон…

– Пожалуйста, прекрати. Только хуже делаешь.

Дверь открывается, и входят еще трое.