Правильный пацан - Сергей Донской

Начиналась новая, страшная жизнь, окутанная вонью, сочащейся из завешенного одеялом угла.

В узких проходах между трехъярусными секциями коек торчали ноги и головы сокамерников, с которыми Березюку предстояло дожить до завтрашнего утра, потом – до послезавтрашнего, и так далее, и так далее, что казалось вечностью.

Нет, в это не хотелось верить, и он не верил, старался не верить. Из него чистосердечные признания не выбьешь, он, майор милиции, знает, чего стоят обещания скостить срок, перевести в категорию свидетелей, выпустить на свободу под подписку о невыезде. Все это – туфта. Как только ты подписываешься под протоколом, в котором зафиксировано хотя бы косвенное признание твоей вины, тут тебе и хана. Конец котенку. Абзац.

Березюк, крепкий, властный мужчина, котенком быть не желал и так просто сдаваться не собирался. Ему бы продержаться только до тех пор, пока дело не передадут своим. Менты – не «комитетские пиджаки», они отнесутся к нему с пониманием. Даже если придется какое-то время в СИЗО посидеть, то не с уголовничками, а с такими же, как он сам, работниками милиции. А потом дело спустят на тормозах, как это всегда бывает. Максимум – уволят из органов за превышение служебных полномочий. Есть письменные показания потерпевших и свидетелей, есть запротоколированные покаяния, есть нужные связи, в конце концов. Да, Березюк нарушал некоторые инструкции, но не более того. Так что в тюрьме он всего лишь временный гость. Все образуется.

Место в камере новичку пока что не выделили, приходилось сидеть на свернутом матраце подальше от параши и присматриваться к жутким личностям, обитавшим в камере. На Березюка поглядывали, однако вплотную им еще никто не заинтересовался – внимание публики было приковано к рыхлому детине, загнанному под самый потолок, на верхнюю шконку, ближайшую к окну. Снаружи оно было заварено толстенным железным листом, но оставался небольшой просвет, забранный решеткой, и в него детина неумело выкрикивал свои бесконечные «ку-ка-ре-ку». Под общий гогот и вой бедняге давали советы, как именно он должен кричать, как следует хлопать себя руками по бедрам.

Его, как выяснилось, звали Люськой. Было совершенно непонятно, как такого бугая удалось превратить в столь жалкое, забитое существо. Возникавшие догадки хотелось гнать подальше.

Случайно встретившись с детиной взглядом, Березюк поспешно опустил голову и даже закрыл глаза. Ему не было никакого дела до этой гнусной потехи, он ничего не хотел видеть, слышать и знать. И когда кто-то мимоходом пнул его, велев убрать ноги с прохода, Березюк машинально подчинился, даже не поинтересовавшись, кто именно взялся им командовать.

В камере это мимоходом отметили, многозначительно переглянувшись, но потом внимание опять переключилось на верхнюю койку, где происходило окончательное превращение человека в презренную птицу, лишенную всяческих прав, чести и даже прежнего имени.

Березюк же предпочитал не открывать глаз. Внутри него происходило что-то странное. Там будто кишки на кулак наматывали – осторожно, помаленьку, чтобы не спугнуть раньше времени. Рот постоянно наполнялся слюной, которую приходилось глотать. Березюк списывал свое состояние на тошнотворную атмосферу камеры.

Детину, так и не добившись от него звонкого кукареканья, вскоре согнали вниз и, затянув его на завешенный тряпьем нижний ярус, занимались там с ним чем-то таким, о чем даже думать не хотелось. Впрочем, в голове у Березюка вообще почти не осталось связных мыслей. Лишь тревожное бурление, как в испорченном желудке.

Через некоторое время где-то в глубине тюремных коридоров загремело, и по камере прошел возбужденный гул: «баландеры, баландеры». Колыхнулся застоявшийся воздух, пропитанный испариной от нескольких десятков почти голых тел.