Призраки воды - С. К. Тремейн

Майлз действительно ненавидит ночевки в Балду, и все же иногда ему приходится приезжать — на похороны, дни рождения, Рождество. И вот он здесь. Приехал на Рождество. Наверняка эти дни для него ежегодный кошмар. Неудивительно, что он уже пьян — готовится к неизбежному.

Наконец мы в Балду. Все паркуются, вылезают из машин и, кутаясь в пальто, спешат к дому. Майлз выскакивает из машины первым, и я замечаю, что он забыл на сиденье телефон.

Экран металлически поблескивает, он словно ручное зеркало, готовое показать тебе твою смерть.

Не могу удержаться. Быстро тянусь к телефону и касаюсь пальцем экрана, надеясь, что он еще не заблокирован. Открывается список последних звонков, я торопливо скролю номера, высматриваю одну фамилию. Вот она! КОППИНГЕР.

Майлз знаком с человеком по фамилии КОППИНГЕР. И регулярно звонит ему или ей. Мне хочется ткнуть пальцем дальше, узнать номер, но тут дверь машины открывается, Майлз смотрит на меня, вид у него встревоженный, а я сижу с его телефоном в руках.

Я широко улыбаюсь:

— Вы забыли телефон. Вот, отдать хотела!

Он пронзает меня злобным взглядом, выхватывает телефон и бегом возвращается к дому.

Я пристально смотрю на Балду, а Балду пристально смотрит на меня. Старый особняк словно пребывает в вековом удивлении, арочные окна похожи на вскинутые брови, он поражен нашей глупостью — мы снова вернулись в это обреченное место.

43

Рождественский сочельник в Балду-хаусе, как выясняется, серьезное по масштабам веселья мероприятие. Уже совсем стемнело. Громко потрескивает огонь — камины зажгли даже в тех комнатах, что обычно не используются. Кузены отвечают за музыку: гитары, свистульки, скрипки. Уж точно не дэт-метал. Для детей затевается ритуальная игра в прятки. Прятаться в подвале, как доводит до нашего сведения Малколм, категорически запрещено.

Но для того, чтобы скрыть повизгивающего от восторга семилетку, в доме предостаточно комнат и огромных викторианских шкафов. А визжат дети с упоением — бегают по лестницам, опрокидывают средневековую мебель, распугивают призраков.

Компанию Соломону составляют четверо его друзей. Мальчишки носятся по всему дому и хохочут, на кухне взрослые тоже смеются — мы как раз приступили к блинам со взбитыми сливками, куриной печенке в беконе, и к бесчисленным уст рицам, выловленными в Хелфорде.

Малколм пьянеет. Все пьянеют. А когда напьешься в Балду, не в первый уже раз понимаю я, то и застрянешь здесь, если только не готова прыгнуть в машину и ползти вниз по темной, без единого фонаря, дороге пасмурной ночью с перспективой съехать с обрыва в Перселла-пойнт[96]. А можно двинуться через болотистые вересковые пустоши и свалиться в подернутую инеем медную шахту, вырытую еще финикийцами за полторы тысячи лет до Рождества Христова[97].

— Все нормально?

Малколм наклонился ко мне, его шатает. А может, это меня шатает. Все-таки я перебрала с алкоголем. Язык развязался. Мне страшно хочется рассказать Малколму услышанное от отца: мол, я одна из вас, я Тьяк, я твоя кузина.

Я даже начинаю: “Отец мне кое-что рассказал, так странно…” Однако мне хватает здравого смысла заткнуться. Сменить курс. Зачем выбалтывать информацию? Нет, такое развитие событий мне не нужно. Поэтому я излагаю Малколму одну из папиных бредовых теорий о всеобщем заговоре, хотя на самом деле думаю: “Я одна из вас, мы семья, мне даже являются призраки, совсем как вам”.

Пьяно думаю: “У меня снова есть семья”. Большая, раскидистая, потрясающая семья, с пьяными стервами-сестрами, музицирующими кузинами и древними историями. А значит, мне не нужно больше встречать Рождество в одиночестве, не нужно больше быть одной. У меня есть племянники и племянницы, у меня есть всё, и даже если к этой семье прилагается леденящее кровь проклятие в десять веков длиной, это лучше, чем сидеть в компании лишь кота и ящерицы, а в один прекрасный день я умру, и мои звери умрут вместе со мной. И обратятся в мумии.

Малколм довольно привлекателен, не красавец, но в нем точно есть мужской шарм: рыжая борода, зеленые глаза, широкие плечи. К тому же — без пары. Почти как Джаго…

Нет.

— Да-да, я неплохо себя чувствую, — говорю я Малколму, который почти нависает надо мной. — Но, может, хлебнула лишнего. Пора притормозить. Пойти прогуляться, подышать воздухом.

— Не уходите далеко!

Я выхожу из кухни, но обращаю внимание на шум в гостиной. И на топот детей наверху. Все еще играют в прятки. Как же они топочут. Словно наверху не только дети. Не только Соломон, Грейс и их друзья…

Возвращается — в первый раз за вечер — пугающая жуть Балду, топ-топ-топ. Мама. Помоги. Я боюсь воды. Ну нет. Стоя в полумраке холла, я пытаюсь привести в порядок мысли. Подвальная дверь накрепко заперта, оттуда никто не прорвется.

— Иногда я думаю — вдруг там кто-нибудь остался. В подвале.

Я вздрагиваю, словно коснулась провода под напряжением.

Но это всего лишь Грейс. Темное платье, темные волосы, бледная кожа. Затерялась в тенях холла.

— Грейс! Ты что здесь делаешь?

Она застенчиво, грустно улыбается мне.

— А почему мне нельзя быть здесь?

— Я просто подумала, что ты играешь в прятки. Со всеми.

Моим словам вторят несущиеся сверху восторженные вопли. И громкий топот, слишком громкий.

— Они со мной не водятся, — говорит Грейс. — Это друзья Соломона. Меня играть не звали.

Одиночество этой девочки ранит мне сердце. Я протягиваю руку и едва удерживаюсь, чтобы не погладить ее по щеке.

— Я уверена, они не будут против.

— Да ладно, — говорит Грейс, хотя по ее дрожащим губам я понимаю, что ничего не ладно, ведь нынче канун Рождества. — Нет у меня друзей, ну и пусть.

— Грейс…

— Зато я верю в параллельные миры. А вы?

— Не поняла.

— Где-то существует параллельный мир, в котором у меня есть друг. Один или два, больше не надо. А здесь — нет, здесь для меня нет друзей. — Улыбка делается надменной. — Я слишком странная, чтобы со мной дружить, но мне и одной хорошо. Хотя на самом деле — не очень. Наверное.

Я размышляю. Мое собственное одиночество.

— Ну что же, Грейс, с Рождеством тебя. Я сейчас здесь, и я твой друг.

— Да?

— Совершенно точно. Девчонки — это сила.

У Грейс начинают дрожать губы. А потом она вдруг тянется ко мне, я наклоняюсь, и эта рассудительная, одинокая, книжная девочка,