Призраки воды - С. К. Тремейн

Малколм, кажется, готов пришибить собственную мать, но тут вмешивается Молли. Она берет ложку, от души зачерпывает рождественского пудинга, обходит стол, силком раскрывает матери рот и сует в него ложку, в буквальном смысле запихивает в нее пудинг. Давина хрипит, давится, выкашливает ошметки угощения.

— Вот, — цедит Молли, — вот тебе твой драгоценный пудинг, усрись, старая овца.

— До свидания, мама, — говорит Малколм. — С Рождеством. До встречи в следующем году.

Даррен и Сэм поспешно увозят Давину, продолжающую ожесточенно отплевываться. Стол взрывается аплодисментами. Когда минивэн Даррена уносится вниз по дороге, все, кроме меня — я совершенно лишилась дара речи, — поднимают бокалы:

— Слава богу. С Рождеством!

Малколм внимательно смотрит на меня — он понимает, что я потрясена.

— Прошу простить, если вас это шокировало.

— Нет, просто… э… я хочу сказать…

— Вы поймите, она была такой же и до того, как впала в деменцию.

— Сейчас даже помягче стала, — прибавляет Майлз. — Наверное, нейролептики действуют.

Молли фыркает от смеха, все фыркают от смеха. А потом все как-то входит в колею, и я сижу за столом, испытывая одновременно замешательство и облегчение. Начинаю подозревать, что даже самые страшные привидения в подметки не годятся страшным матерям.

Я позволяю себе лишь капельку спиртного — я ведь все еще наблюдаю. Грейс возится с Соломоном. Следует учтивый обмен подарками. День перетекает в вялый, обжорный, но приятный вечер, потом дети отправляются спать, а взрослые затевают игры. Я осознаю, что сумела пережить один из самых жутких в мире рождественских праздников, и пережила я его в кругу моей семьи. Поднявшись, я начинаю:

— Это был прекрасный праздник. Спасибо вам всем. Особенно…

— Особенно запомнился визит моей матери? — спрашивает Майлз, и гостиную оглашает веселый хохот.

— Она, безусловно, своеобразный человек, — бормочу я.

Пожелав всем доброй ночи, я покидаю гостиную, пересекаю холл — не обращая внимания на настойчивые стуки в запертую дверь подвала, где, конечно, томится Элиза Тьяк, — и по скрипучей лестнице поднимаюсь к себе в комнату. В качестве снотворного я запаслась бокалом с доброй порцией риохи. Забравшись в постель, говорю себе: все у меня получится. Стуки и непонятные сущности? Я дознаюсь, что это такое. Мне не нужны таблетки, чтобы уснуть, и я не боюсь. Зло человеческое страшнее покойников. Давина Тьяк хуже Непонятной.

Откидываюсь на подушки, довольная и самую малость пьяная. Уверенная в себе. Я часть семьи Тьяков, и я в родовом гнезде. Я практически решила загадку, последние важные элементы пазла скоро встанут на свое место. Ноэль Осуэлл, Коппингеры, связь — приют.

Засыпаю я почти мгновенно. Меня будит свет, на часах три. Настойчивое голубое мерцание наполняет комнату, пробиваясь в щель под дверью. И внезапно гаснет.

Что это?

Я слышу сбивчивый детский голосок, но не за дверью, а где-то надо мной.

Мама, я здесь…

А потом — пронзительный вопль, отовсюду. Я цепенею от ужаса.

Потому что кричит моя дочь.

46

Я встаю. Я не хочу вставать. Я должна встать. Потому что это не пьяные вопли, нет, — так кричит кто-то, кому очень больно или очень страшно. Пронзительный крик раздается каждые пять секунд. Не слова, только отчаянные вопли. Леденящие, полные ужаса.

Крики все громче, голос невероятно похож на голос Минни.

Я включаю свет. Призываю весь свой профессиональный опыт, я должна сохранять самообладание исследователя. Я не верю в привидения, в Балду есть какой-то феномен, суть которого пока непонятна, и длится это уже давно, но рано или поздно все получит рациональное объяснение.

Если только я смогу преодолеть ужас.

Я выбираюсь из кровати — и у меня тут же перехватывает дыхание. Босые ноги оказываются в ледяной воде. Вода разлита по всей спальне. Но откуда? Смотрю на потолок: протечек нет. Из-под двери ванной тоже не течет. Но в центре комнаты большая лужа, будто Элиза Тьяк выбралась наконец из подвального колодца и заглянула в мою комнату, неся своих близнецов, с которых стекала вода.

Мама…

Набрасываю пальто на ночную рубашку.

Снова кричат. В коридоре, где-то недалеко. Наверняка все в доме слышат и уже сбежались на крики, потому что кричат словно под пыткой. И голос так похож на детский.

Распахиваю дверь. Темно и пусто — никого. Я одна. Неужели криков девочки не слышит никто, кроме меня?

Хлопаю ладонью по выключателю, вспыхивает свет. Крики снова нарастают, словно в кого-то втыкают нож. Площадка перед лестницей вся в серебристых потеках ледяной воды. Крики еще громче — непереносимы. Теперь это один долгий, пронзительный вопль, его разносит сквозняк, остро пахнущий морем.

Где же все?

— Малколм?! Майлз?!

Ответа нет. Ждать некогда. Мучительные вопли настойчивы, я должна что-то сделать, вдруг это Грейс? Кричит как будто девочка, и звук исходит из дальней спальни. Синее свечение, которое я видела до этого, мерцает под дверью в конце коридора.

Порыв ветра, крики. С каждым моим шагом все безумнее, все громче.

Неужели у меня приступ лунатизма? И я направляюсь к гавани?

Проверяю себя. В буквальном смысле: осматриваю руки, ноги. Отмечаю предметы вокруг. Я не сплю, все происходит на самом деле.

Крик нарастает и нарастает, словно пытка усиливается.

Я приближаюсь к двери. Пронзительные крики причиняют физическую боль, я зажимаю уши.

До двери несколько футов. Голубое мерцание пляшет вдоль косяков. Это пустующая гостевая спальня. Крики становятся прерывистыми, они теперь тише, но при этом эмоциональнее. Я почти различаю слова. Слова боли? Мольбы о прощении?

— Мама.

Я тянусь к дверной ручке, готовясь встретиться лицом к лицу с собственным безумием. Но я полна решимости. Я хочу встретиться с тем, что за этой дверью, понять, что там такое. Я вне себя от страха, но даже в таком состоянии остаюсь исследователем.

А вдруг там Минни? Вдруг это не Элиза Тьяк, а Минни, моя дочь, сочащаяся водой из бухты Сент-Мавеса, вдруг это она бродит по коридорам и по спальням, а сейчас желает предъявить обвинение своей матери?

Крики снова делаются громче, и я распахиваю дверь.

Неотрывно смотрю на открывшуюся картину, не в силах осмыслить ее.

Минни.

Моя умершая, утонувшая дочь висит в воздухе, футах в пяти над деревянным полом. Она словно плывет ко мне. На Минни желтая пижама из “Примарка” — та самая, в которой она утонула. Руки раскинуты в стороны, она висит в воздухе горизонтально, голова обращена к левой стене, босые ноги — к окну справа, одна босая ступня свисает, словно с кровати.

Широко раскрытые глаза дочери уставились в потолок, длинные светлые волосы тянутся к полу. С пижамы, с волос струится вода. Милое