Девять совсем незнакомых людей - Лиана Мориарти

Не будет.

Она одна в комнате Зака, плачет, она думает, что Наполеон и Зои тоже плачут где-то в доме, плачут в одиночестве в своих комнатах, и она думает, что семьи, вероятно, должны скорбеть вместе, но они делают это как-то неправильно, и она, чтобы отвлечься, в сотый раз подходит к комоду Зака, хотя и знает, что ничего там не найдет – ни записки, ни объяснения, она точно знает, что не найдет… Вот только в этот раз она и в самом деле находит.

Она вернулась.

Наполеон все еще покачивался и рыдал.

Сколько она отсутствовала – секунду, час, год? Она не знала.

– Как себя чувствует семейство Маркони? – Перед ними садится Маша. – Не подходящий ли сейчас момент провести сеанс семейной терапии по вашей утрате?

У Маши множество рук и множество ног, но Хизер отказывается это признавать, потому что это все не взаправду, у людей просто не может быть столько конечностей. Хизер никогда не принимала младенцев с таким числом конечностей. Ее на это не купишь.

– Когда вы говорите, что это ваша вина, Наполеон, вы имеете в виду Зака? – спросила Маша, эта ханжа.

Хизер услышала собственное шипение: «Врунья лицемерная».

Хизер превратилась в змею с длинным раздвоенным языком, она могла метнуть этот язык изо рта, пронзить кожу Маши, выстрелить ядом в ее кровь, отравить ее так, как Маша отравила ее семью. Не смей говорить про нашего сына. Ты ничего не знаешь про нашего сына!

– Моя вина, моя вина, моя вина. – Наполеон бился головой о стену.

Это могло закончиться сотрясением мозга.

Хизер собрала все свои силы, чтобы сосредоточиться, проползла на четвереньках, встала лицом к лицу с Наполеоном. Взяла его голову руками. Она чувствовала его уши под своими ладонями, тепло его поросшей щетиной кожи.

– Послушай меня, – сказала она громким, властным голосом, каким пресекала крики рожениц.

Взгляд Наполеона блуждал, глаза выпучились и налились кровью, как у испуганной лошади.

– Я нажал кнопку «разбудить позже» на моем будильнике. Я нажал кнопку «разбудить позже» на моем будильнике.

– Знаю, – сказала Хизер. – Ты мне об этом сто раз говорил, дорогой, но это ничего не изменило бы.

– Это была не твоя вина, папа, – сказала Зои, ее единственное и одинокое дитя, и Хизер показалось, что Зои говорит совсем как зомби, а не как студентка университета, что ее молодой прекрасный ум уже заражен, как яичница, шипит на сковородке, оброс хрустящей корочкой. – Это я виновата.

– Хорошо, – произнесла Маша-отравительница. – Это очень хорошо! Вы все говорите от сердца.

Хизер повернулась и заорала ей в лицо:

– Пошла в жопу!

Капелька слюны, описав дугу, попала Маше в глаз.

Маша улыбнулась. Протерла глаз.

– Отлично. Выпускайте из себя всю эту ярость. До последнего. – Она встала на свое множество ног, которые шевелились вокруг нее, как щупальца осьминога. – Я через секунду вернусь.

Хизер повернулась к своей семье:

– Послушайте! Послушайте меня.

Наполеон и Зои уставились на нее. Все трое оказались во временно́м воздушном кармане ясности. И это не могло длиться долго, Хизер должна была говорить быстро. Она открыла рот и начала вытаскивать оттуда, из самой глубины горла, бесконечной длины солитера, от этого она закашлялась, ее стало рвать, но она чувствовала и облегчение, потому что наконец-то вырвала из своего тела паразита.