Долина папоротников - Евгения Бергер

Он улыбнулся, крайне довольный собой и высказанным каламбуром; Лиззи замерла у решетки, интуитивно угадывая, что... или кто может поджидать ее там, в темноте, полнящейся стуком ее собственного сердца.

И даже не удивилась, когда эта тьма ожила, взметнулась саржевым пологом у самой дальней стены (точно как в Колчестере, за окном гостиной) и поглядела на нее однажды виденными нечеловеческими... человеческими глазами с ярко-янтарной радужкой по радиусу зрачка.

И Лиззи невольно отступила назад, наткнувшись на стоящего за спиной Блевина Джексона. Его близость пугала меньше глядящих из темноты глаз...

Не трогали и слова, произнесенные прямо у уха:

– Не бойся, подойди ближе и погляди. Ты разве не задавалась вопросом, почему истинный владетель Раглана притворился мертвым, как собственная дочь? Почему скрывался все эти годы? Зачем жил отшельником в дикой, непроходимой чаще... Ради чего было все это? Что сподвигло его поступить столь ненормально? Столь дико. – Он подтолкнул девушку в спину. – Хотели правды, милая миссис Аддингтон, так найдите смелость выяснить ее до конца.

Тьма между тем чернильным пятном двигалась на нее, неотрывно глядела по-волчьи желтыми, неестественными глазами, пока не замерла у самой решетки. Много ниже нее... Словно какое-то животное на четырех лапах.

Только это было не животное.

Никак нет.

Человек...

Теперь она знала наверняка.

И человек этот был ее родным дядей, маминым братом.

Безумцем с помутненным рассудком!

– Познакомься со своей скорой погибелью, – прошипел Блевин снова у самого уха. – Волк внутри этого существа распробовал крови и жаждет ее постоянно. Словно, действительно, хищник – не человек. Страшное чудище долины Папоротников!

И старик прокричал из-за решетки:

– Это ты, Блевин Джексон, – настоящее чудовище. Роланд был безобиден, пока ты не сделал его убийцей! Пока не дал ему распробовать человеческой крови. Не сделал игрушкой в своих руках...

Тот усмехнулся, ничуть не пристыженный словами старика. Казалось даже, довольный услышанным обвинением...

– Я лишь высвободил его истинную натуру, старик, – отозвался он с тихим смешком. – Дал свободу, которой ты ему не давал.

– Ты сделал его убийцей!

– Он был им изначально.

– Неправда. – Эдвард Бродерик затряс головой. – Все эти годы, прожитые бок о бок в глуши, я имел много возможностей наблюдать за сыном. Он не совсем утратил человеческий разум: он способен к привязанностям, к искреннему проявлению чувств. Бывало, он даже пытался говорить со мной. Речь не совсем оставила его!

– Ты только тешишь себя тщетной надеждой.

И Бродерик возразил:

– Он возвращается снова и снова. Не оттого ли, что знает, кто я такой?

– Он знает, что ты его стая, старик. Это привязанность зверя – не человека. – И в сторону Лиззи: – Вот, погляди, милая Лиззи, на оборотня долины Папоротников. На человека, сделавшегося животным... Повадками и по виду ничем ему не уступающего.

Он выхватил из гнезда один из факелов и осветил им темноту клетки; нечто в обрывках старой одежды, обильно покрытое волосами метнулось от света в самую темноту. Затаилось там наблюдая...

Лиззи стиснула онемевшие пальцы.

Выдохнула залипшими легкими...

Признать в существе человека было решительно невозможно. Всеми повадками, видом он напоминал дикое, загнанное в угол животное... Волка с горящими глазами.

– Я не хотел, чтобы кто-то узнал, – простенал Эдвард Бродерик в сторону Лиззи. – Не хотел, чтобы кто-то увидел его таким. Я потому и ушел... вместе с Роландом, в самую чащу. Знал, что не смогу уследить за ним в замке... Рано или поздно кто-то прознал бы позорную тайну. А это казалось непереносимым... – Лиззи не могла отвести глаз от чудовища, а Бродерик продолжал говорить: – После мнимых похорон Кэтрин, я отыскал сына в лесу: измазанный кровью, заросший, покрытый едва поджившими ранами, он представлял страшную картину. Я отвел его в замок, сказал, что прошлое позабыто... Что гибель Кэтрин многое изменило, что мы должны научиться жить без нее. Роланд тогда по-настоящему обезумел: еще ни разу он не вел себя так неистово, как тогда. Он бегал по замку в поисках сестры, рвал на себе волосы и выл, словно животное. Мы с с твоей бабушкой отвели его на могилу... Он упал на нее и лежал не вставая несколько часов. Даже не шевелился... Словно и сам умер. После того никогда не был он прежним...

Джексон взмахнул факелом и произнес:

– Уверен, ей не нужны твои оправдания, старик. Девочка по-настоящему верила в оборотня и страшно его боялась... К тому же, ты погубил бедного ребенка. Может, расскажешь об этом? Ну, говори же. Поведай малышке об Эмили Чейз, упокоенной твоими руками...

Лиззи впервые поглядела на старика.

С ужасом в глазах...

– Это правда, – спросила она, – это вы виноваты в смерти ребенка?

Лицо Эдварда Бродерика исказила мучительная гримаса.

– Мне пришлось, – выдохнул он с явным усилием. – Она видела Роланда, видела и могла рассказать. Я не мог допустить, чтобы это случилось. Особенно теперь, после стольких-то лет...

– Как вы могли...

– Лиззи, милая девочка, у меня не было выбора. Если бы только Хэмптон отозвался на первое письмо, если бы только привез тебя в замок законной наследницей, все могло быть иначе. Совершенно иначе... Я продолжил бы жить вдали от людей, никогда бы не отправился в Колчестер в поисках тебя, Роланд никогда бы не увидел тебя...

И Джексон, которому, казалось, надоели долгие разговоры, прервал его такими словами:

– Ну все, пора заканчивать наше маленькое представление! Пришло время для славного эпилога.

Лиззи поглядела на него вопросительно, пытаясь понять, что он хочет этим сказать, и Джексон, снова взмахнув рукой, доверительно пояснил:

– В конце героиня умирает. Разве ты еще не догадалась?