Зеркало Архимеда - Наталья Николаевна Александрова

Она шла и шла, но никакой тропинки не было…

Лена почувствовала, как у нее в душе снова начала разрастаться паника…

Нет, только не это!

Она несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, прошла еще несколько шагов.

Небо на востоке начало едва заметно светлеть.

Ну наконец-то рассветет, и можно будет найти дорогу… Хотя называть дорогой ту полузаросшую тропу глупо. Вряд ли она приведет Лену куда-нибудь…

Еще несколько шагов — и наконец она увидела тропинку.

Увидела совсем не там, где ожидала, в стороне от своего курса.

Она кинулась к этой тропинке, пошла по ней.

Даже если это не та тропа, по которой она шла до сих пор, — тропа есть тропа, она должна куда-нибудь ее привести.

Ну да, тропа довольно чистая, вот даже колея виднеется от велосипеда, что ли…

Лена приободрилась, пошла быстрее — и вскоре деревья расступились, и тропа вывела ее на прогалину.

Посреди этой прогалины стоял дом… даже не дом, а старая, покосившаяся избушка под серой толевой крышей.

Но как бы то ни было, в единственном окошке этой избушки горел свет, а значит, там были люди!

Лена бросилась через поляну к избушке, не глядя под ноги, не разбирая дороги…

И зацепилась ногой за какой-то корень, потеряла равновесие и упала на покрытую росой траву…

Она не ушиблась, но промокла.

И холодная роса словно разбудила ее.

Она снова взглянула на избушку.

Что это за избушка стоит посреди леса?

В ее окне горит неяркий свет — но кто зажигает свет в доме в такую рань? И откуда она, Лена, знает, как ее встретят хозяева избушки? И что она им скажет? Рассказать честно все, что с ней случилось, — ну это уж совсем надо голову потерять. Во-первых, они не поверят, а во-вторых… ведь как ни крути, а она убила тех двоих…

Перед глазами вновь встали выкаченные глаза толстяка и кровь, вытекающая из уха водителя машины… Нет уж, про это она никому не расскажет! И никому не будет доверять, а значит, нужно вести себя осторожно.

И почему так тихо, а свет горит? Кто находится в этой избушке? Лесник, охотники? У этих собака должна быть, уж давно бы Лену учуяла и залаяла.

Нет, что-то здесь не так…

Лена больше не бежала, теперь она осторожно приближалась к избушке, стараясь не шуметь.

Вот она подошла к стене… подкралась к окошку, осторожно заглянула в него…

В избушке была единственная маленькая комнатка.

На шатком столе горела свеча в медном подсвечнике, и света этой свечи едва хватало, чтобы разогнать мрак.

И все же этого света хватило, чтобы разглядеть более чем скудную обстановку комнаты — собственно, всей обстановки был только тот самый шаткий стол да скамья, и еще самодельная табуретка. А еще на стене висела чудом сохранившаяся икона — яркие глаза какого-то святого строго смотрели с темной закопченной доски.

А еще в этой комнате были два человека…

Это были две женщины: одна — молодая, рослая, с крупными, словно немного смазанными чертами лица, другая — немолодая, круглолицая… Ага, когда улыбается, на щеках ямочки видны. И голос такой певучий…

Это были те самые женщины, мать и дочь, с которыми Лена познакомилась в поезде.

Ну познакомились — это громко сказано, но она, во всяком случае, поменялась с дочкой местами…

Кстати, выглядела эта дочка — если они и правда мать и дочь — выглядела она теперь совсем не так, как в поезде.

Не было детских широченных штанов с единорогами, куда-то делась маечка с мышонком и розовая заколка для волос.

Теперь на ней были обычные джинсы и серая толстовка с какой-то надписью. И волосы были не растрепаны, девица их аккуратно причесала, а сейчас работала над своим лицом, то и дело придирчиво заглядывая в небольшую золотистую пудреницу, внутри которой наверняка было зеркало.

Лена отметила, насколько преобразилась эта девица по сравнению с тем, как выглядела вчера в поезде. И внешностью, и разговором нисколько теперь не напоминала недоразвитое создание с интеллектом пятилетнего ребенка. И зубы, даже зубы не были покрыты темным налетом, то есть зубы были так себе, но не так это было заметно.

Странно… очень странно. Значит, в поезде эта девица играла роль, носила маску умственно отсталой.

Зачем? Лена была в таком состоянии после того, как столько пробежала по лесу, что до нее все доходило с трудом, все казалось каким-то нереальным.

Но тут снова перед глазами возник толстяк, которого она буквально впечатала в огромный камень, и мысли побежали быстрее.

Значит, эта баба, старшая из тех двоих, упросила Лену поменяться местами с этой коровой, ее недоразвитой дочкой.

Если вспомнить слова… как его… Барсука, того типа, на которого работали двое уродов, толстый и тонкий, то у него была наводка, что две женщины едут в поезде, номер вагона и место. И та баба поменялась местами с Леной, чтобы похитили Лену вместо ее дочери. Вот, значит, за кем охотился Барсук…

Но кто они такие?

И что они делают в этой заброшенной лесной избушке?

Девица придирчиво осмотрела себя в зеркале.

— Вася, — окликнула ее мать, — не балуйся с зеркалом! Это же не игрушка, а инструмент! Наше главное орудие! Без него мы никому не будем нужны!

«Ага, значит, Вася, а никакая не Арина», — подумала Лена.

— Да ладно тебе, мама, — отмахнулась девица. — Что я, по-твоему, не умею с ним обращаться? Уж что-что, а это я умею! Кроме того, сейчас же еще ночь, солнце не взошло…

И в это самое мгновение первый луч солнца пробился в просвет между деревьями, золотым копьем вонзился в окошко избы, проник внутрь и чудом попал в пудреницу…

И случилось непонятное.

Луч не задержался в пудренице — он вырвался оттуда, причем стал гораздо ярче, гораздо сильнее, гораздо материальнее, он словно действительно превратился в золотое копье…

И острие этого копья ударилось в темную доску иконы.

И эта доска на долю секунды вспыхнула ослепительным оранжевым светом…

И тут же погасла.

На стене больше не было иконы.

Вообще ничего не было.

— Вася, я же тебе говорила — не играй с зеркалом! Видишь, икона сгорела!

— Подумаешь, старье какое-то! — фыркнула девица и с громким щелчком закрыла пудреницу.

— Я говорю тебе — не играй с зеркалом! — мать повысила голос. — Ты что, не понимаешь, какая это серьезная и важная вещь!

Девица только молча отмахнулась.

— Ты что, вообще не слышишь, что я тебе говорю?

— Это