Капитан госбезопасности. Ленинград-39 - Александр Логачев

«Сухаревичи» пришлись кстати. В отличие от «Голубого Дуная» здесь продавали только пиво, не было ни водки, ни бутербродов с килькой или с яйцом, даже бутербродов с крабами и тех не было.

– А хорошо тут. – Бородатый, неторопливо, как танк башню, поворачивая голову, обвел взглядом окрестности: насыпь, железнодорожный мост, по которому проползал как раз пригородный «паровик», взбегающий по холму парк Лесотехнической академии, чья желто-красная листва срывалась в последний полет при каждом дуновении ноябрьского ветра, недавно отстроенные дома по ту сторону Лесного, бренчащий трамвай с неизменной пацанвой на «колбасе»^[15].

– Сам-то редко тут бываю, – признался хозяин сухариков, проведя ладонью по не длинной, но густой, черной бороде. – Вот сегодня приехал в гости к одной, а ее дома нет. Дай-ка, думаю, с горя пивка дерну.

– А-а… Все они такие, я тебе скажу, – и Паша зло сплюнул на землю, покрытую жухлой травой.

По улице процокали копыта конного патруля, просигналил выезжающий из-под моста грузовик. Викентьич кричал обступившим его мужикам, что Лига Наций продаст, потому как буржуйские прихвостни.

Под эту музыку завязался разговор. Паша быстро сошелся с новым знакомым, которого звали Матвей. Конечно, взяли еще.

– Нечего время терять, – сказал тогда Матвей и достал из кармана чекушку. И Павел с ним согласился.

«Белая» вливалась в «Жигулевское» и дело пошло скорее. «Ерш» сумел расплавить свинец на Пашином сердце.

– Вот ответь мне, борода, чего им, бабам, надо? – спрашивал Павел у нового друга, спустя какое-то время, когда угол Лесного и Муринского уже плыл в его глазах по мутным волнам.

– Да они сами не знают. Потому как дуры…

Паше все больше и больше нравился его новый приятель Матвей.

Потом, когда уже стемнело, когда закрылась пивная «точка», они приканчивали из горла вторую чекушку из карманных запасов Матвея.

Потом они шли парком к общежитию Лесотехнической академии, где у Матвея были две знакомые студентки. Очень веселые, гостеприимные девахи, которые всегда рады Матвею и его друзьям. Дорога качалась, а под ногами шуршали листья. Вокруг было тихо и темно, а на душе – упоительная легкость. Ноябрьские заморозки приятно остужали голову.

Паша раньше иногда задумывался, а как интересно он будет умирать. В муках не хотелось. Вот хорошо бы, как Михеич, чья голова попала в «гильотину»^[16]. Вжик – ты ничего не понял, а тебя уже нету.

Паша умер быстро. Лопнуло что-то в груди слева, и голова закружилась, как при прыжке с парашютной вышки. Вращение перешло в бешеный вихрь, который, словно «волшебный фонарь», прокрутил ему прощальные картинки. Паша не представлял, что его двадцатисемилетняя жизнь может ужаться в одно мгновение. Но она ужалась: Отец подстригает перед зеркалом усы, оглядывается и подмигивает ему. Мать со спины, она шьет, ее нога давит на педаль «Зингера». Он с братьями возит по полу корабли из сосновой коры. Вот он продает на толкучке стереоскоп, мимо ветер несет клочки газет и листовки. Артель «Промкоопмет». Подзатыльник старого слесаря Елисей Данилыча, «Деталь, пострел, спешки не любит». Вот он входит в дверь ФЗУ с зажатой в кулаке справкой, что работал подручным слесаря с тарифной ставкой по пятому разряду. «Красная заря». Станок-кормилец. Врезающаяся в заготовку фреза. Заводская агитбригада «Синяя блуза», пирамида «Восход нового дня», на его плече ножка, обтянутая трико, его взгляд поднимается выше… Свадьба. Танька хохочет и проливает на свадебное платье стакан с «Мукузани». Пивная «Красная Бавария», ему выбивают зуб. И почему-то явился Викентьич с пенной кружкой в руке. И все погасло…