Все оттенки черного - Татьяна Степанова

— Французский.

— Серьезно?

— Со второго класса у нас был. Училка в Париже жила, когда студенткой была. Слайды нам показывала. Про Париж. Красиво там очень.

Катя с удивлением разглядывала мальчишку: ну и ну! Кто бы мог подумать?

— И что, хорошо ты говоришь по-французски?

— Всегда в четверти «пять» было. Я гуманитарные вообще хорошо секу, классная говорила.

— В интернате школа хуже была?

Он нахмурился, не отвечал…

— А будешь у Юлии Павловны жить, дальше-то учится думаешь? Язык не стоит бросать, раз у тебя так с ним хорошо, — сказала Катя.

— Она мне обещала, что не брошу. А дядя Олег сказал; вырастешь, выучишься, большим человеком станешь…

— Смирнов знает, что говорит, он сам знаменитый на всю Москву. Ты в театр любишь ходить? — Катя поздно спохватилась: нет, спектакли «Табакерки грез», вроде «Жюстины», не для подростковых глаз.

— Он меня даже хвалил, дядя Олег. — Мальчик, казалось, вспомнил что-то для себя приятное. — Говорит, у меня талант. На сцене даже могу, как вырасту, выступать.

— А за что он тебя хвалил? Ну-ка, поподробнее расскажи, это интересно. — Катя переставила корзинку с ягодами чуть левее — где куст был просто усыпан смородиной.

— Я стихи читал. Белые называются, ну, без рифмы. Про Бога, Она просила выучить и прочитать ему. Я за день выучил. У меня память хорошая.

— Стихи? Надо же! Слушай, Антон, а мне прочтешь? — Катя была рада, что ей хоть как-то удалось расшевелить этого маленького молчальника.

Он отступил от куста. Его лицо освещало солнце, Катя заметила: какая нежная, еще совсем детская кожа на его щеках. Розовая под жаркими лучами.

— ЧТО ЖЕ ТЫ, ГОСПОДЬ МОЙ? ЧТО ТЫ ДЛЯ МЕНЯ ТАКОЕ? КАК НАЗВАТЬ МНЕ ТЕБЯ И ОТКУДА, ОТКУДА ПРИДЕШЬ ТЫ КО МНЕ?

Катя замерла, не веря ушам своим, глазам своим: детский голос, ломкий, звонкий, прозрачный, как весенний лед. Куст смородины в алых ягодах, как в каплях дождя. Солнце сквозь листву.

— Откуда придешь Ты ко мне и когда? Куда за пределы земли и неба уйти мне, чтобы оттуда пришел Господь, Бог мой? И где есть во мне место, куда придешь Ты? Тесен дом души моей — расширь его. Он обваливается — обнови.

— Антоша, что эго… что ты читаешь?

— А может так случиться — ТЫ НЕ ПРИДЕШЬ. Посмеешься надо мной. А потом, обратившись ко мне, пожалеешь меня. И что же я хочу так сказать Тебе, Боже мой, крикнуть Тебе во весь голос, чтобы ты только услышал? Только то, что Я И САМ НЕ ЗНАЮ, ОТКУДА Я ПРИШЕЛ СЮДА, В ЭТУ — СКАЗАТЬ ЛИ ПРАВИЛЬНЕЙ — МЕРТВУЮ ЖИЗНЬ ИЛИ ЖИВУЮ СМЕРТЬ?!

Катя смотрела на мальчика: губы его шевелились, глаза были полузакрыты.

— Это отрывок «Исповеди» Блаженного Августина. Очень сильное место. Не так ли?

Ошеломленная Катя обернулась: у забора в гуще кустов стояла Юлия Павловна. Видимо, она слышала все.

— Поразительное ощущение испытываешь сердцем, когда Блаженного Августина читают нам вот такие безгрешные, чистые детские уста, не правда ли, Катенька? Молитва детская доходчивей — так раньше говорили. Но истина ли это? Ребенок просит, зовет, а ответа нет. — Хованская, склонив голову набок, словно прислушивалась: в саду в полуденную жару стояла мертвая тишина, даже цикады умолкли. — Нет ответа, ну что ты будешь делать… Господь наш молчит. Не отвечает. Не слышит ни нас, ни детей наших.

Катя не знала, что ей и ответить.

— Странные стихи выбрали вы для мальчика, — наконец произнесла она. — Никак не ожидала такое услышать.

— Что же плохого в том, что ребенок так легко, я бы сказала, так гениально усваивает божественный текст?

— Я не говорю, что это плохо. — Катя словно подбирала слова: они рождались в ней как будто сами собой. — Просто неожиданно. Плохо то, если молитва, точнее исповедь, в устах ребенка по чьему-то внушению оборачивается фарсом, пародией.

— Пародия, скажете тоже, милая моя, — Юлия Павловна усмехнулась. — Антоша, золото мое, пойди… А как же ты к соседям-то забрался на участок?

Лицо Антоши, едва лишь он увидел Хованскую, обрело странное двусмысленно-напряженное выражение. Катя поклясться была готова, что он одновременно вроде бы и рад ей, и… не хочет, не желает сейчас ее видеть, стыдится ее.

— Как-как, через калитку, вот как! — буркнул он нарочито грубо и вприпрыжку через участок побежал к дому. Тайной дыры в заборе он с Хованской делиться не собирался, предпочитая сделать солидный крюк через чужой участок и улицу.

— А что, Антоша такой религиозный мальчик? — сухо осведомилась Катя, когда он скрылся за деревьями. — Я помню, он и в прошлый раз что-то странное говорил на эту тему. А что, Смирнову Олегу Игоревичу этот фрагмент «Исповеди» из уст Антоши тоже по сердцу пришелся?

— А как же! До слез растрогался. И на вас это произвело сильное впечатление. — Хованская смотрела на Катю, на губах ее блуждала смутная, почти нежная улыбка. — Я говорила: вы очень, очень впечатлительная натура, Катенька. Таких людей мало. Из нашего же счастливого, мало чем обремененного поколения — вообще единицы. Многие, даже если кричать им в ухо, не услышат такого вот Блаженненького. И какая им разница — пародия ли то или молитва… Все равно ведь ОН никогда ни на какие наши слова, ни на какие наши мольбы и просьбы не отвечает. Никогда и никому.

Катя аккуратно поставила корзинку с ягодами, которую держала в руке, на землю.

— Почему это вы решили, что ОН никому не отвечает? — спросила она, все еще видя перед собой эту улыбку — улыбку вновь воскресшего Чеширского Кота. — Быть может, это только к вашим молитвам Бог глух?

Хованская все смотрела на нее.

— Помните; Катенька, у Казандзакиса <Н. Казандзакис (1885-1957) —греческий писатель, автор романа «Последнее искушение Христа» и др.> место есть одно любопытное в романе, когда сын плотника из Назарета один и в пустыне. В ночи. И видит тощего шакала, издыхающего с голода. И он сердцем своим хочет помочь, чтобы даже эта тварь, грязная и паршивая, не страдала. Хочет стать падалью, гниющим мясом, чтобы накормить собой шакала и тем спасти. Я вот все думаю: если, этот сын плотника из Назарета действительно способен на такую любовь, на такое самопожертвование для всех без исключения, отчего же он так долго, так упорно, так глухо молчит?

— У Антоши разрезана рука, — резко сказала Катя. — Я такой порез уже видела у Олега Игоревича и… — Она осеклась, не желая пока даже касаться обстоятельств убийства на Май-горе. — Не кажется ли вам, милая моя Юлия Павловна, что в конце концов придет время давать объяснения?

— По какому поводу и кому? — Хованская прищурилась — Что мой воспитанник в свои двенадцать лет, когда его сверстники тупеют от виртуальных забав, знаком с текстом «Исповеди»?

— Нет. Почему вы так презрительно и зло именуете Иисуса «этим сыном плотника из Назарета»?