Душа-потемки - Татьяна Степанова

Внезапно послышался какой-то звук.

– Отойди от витрины! – звенящим шепотом скомандовал Гущин. – Патруль и чоповцы, нельзя, чтобы они нас тут увидели внутри!

Катя вернулась на середину зала. А Елистратов и Гущин осторожно подошли к стеклянным дверям. Прижались к стене.

– Точно, наши… вневедомственная… и охранники. Вон вышли из машины, здороваются. Что-то сегодня рано они, раньше, чем обычно, – Елистратов глянул на часы. – Внутрь они не зайдут, но все равно подождем, пока уедут.

– Ох, хорошо, что тут внутри камер нет и этих… как их, датчиков движения, – сказал Гущин.

Катя заметила, как с той стороны один из патрульных приближается к витрине. Там на улице – фонари, здесь в зале все затенено, но лучше спрятаться за прилавком. Она нагнулась, потом присела, выглянула из своего укрытия.

Патрульный приблизился к витрине вплотную, приложил руки к стеклу и… прижался лицом с той стороны, огораживая себя с боков ладонями, стараясь что-то рассмотреть внутри…

Белое пятно лица – в желтом круге мертвенного света…

И вдруг…

ЭТОТ ЗВУК БЫЛО НЕВОЗМОЖНО ОПИСАТЬ!

Сначала очень тихий, почти еле слышный, он в доли секунды уже оглушал.

Сопение, напоминающее храп… и – скрежет, царапанье когтей по бетонной стене… А потом глухой шлепок… еще один, еще, еще, словно нечто приближалось скачками из мрака… и – невообразимый горловой рык, от которого сразу же ослабели колени… яростный рев, перешедший в вибрирующий вой, вонзившийся в уши, в самое сердце…

Катя, не ожидавшая ничего подобного, сжалась в комок за прилавком.

Мгновение – и тишина – мертвая тишина.

– Вы это слышали? – спросил Елистратов.

И лучше было не разбираться в его интонации!

– Я это слышал.

– И я, – ответил Гущин.

Катя не в силах больше оставаться одна – там, бегом кинулась к ним через торговый зал.

– Что это было? Что это такое?!

– Они тоже слышали, – Елистратов кивнул на улицу.

Патрульные и чоповцы сгрудились у машины. Один из патрульных держал в руках автомат.

– Тихо, они нас не видят, – Елистратов поднял руку.

«Лучше бы увидели и открыли дверь, – подумала Катя. – И выпустили нас отсюда сию же минуту… О господи, что же это было?»

– Откуда это доносилось? – шепотом спросил Гущин. – Кажется, что со всех сторон.

Они стояли у стены напротив отдела часов. И в этот момент снова послышалось какое-то шипение…

Бом-м! Бом-м!

Чертовы часы на стене вразнобой начали бить два часа…

Бом-м! Бом-м!

И одновременно с последним ударом звук возник опять – вой голодной, мчащейся по следу стаи, хищный рев – низкий, гортанный, исполненный ярости и ликования.

Я здесь… я вернулся… я совсем уже рядом… сейчас вы узнаете меня…

И вдруг разом стихло.

Катя прижалась к Гущину. Такого ужаса она не испытывала никогда. Нечеловеческий… да, они все говорили правду, чистую правду… нечеловеческий… такие звуки человеческое горло издавать не может.

Они стояли у стены – очень бледный Елистратов, Гущин – лица его Катя не видела в этот момент (может, и к лучшему, меньше разочарований) и…

– Тихо, замерли, – шепнул он Кате.

В тишине, окутавшей их как ловчая сеть, послышались шаги. Однако свет на первом этаже универмага был такой, что ничего толком в дальнем конце торгового зала нельзя рассмотреть.

Гущин сделал знак – направо и вниз. Катя вглядывалась в сумрак – там лестница в подвал, там химчистка, ларьки и двери, запертые на ключ.

Шаги, шаги, шаги…

Гущин и Елистратов двинулись вперед на звук этих шагов. Катя осталась на месте. Ну что же ты, как там тебя… светлая охотница с колчаном, полным стрел… давай, даже часы вон твердят, что твое время настало… Но она не могла заставить себя.

Страх… древний… первобытный… такой осязаемый… живой… мертвый… мертвый…

Шаги, шаги – быстрые, удаляющиеся, потом что-то клацнуло…

– Я вижу его, давай за ним!

Голос полковника Гущина громыхнул, казалось, на весь торговый зал и… разрушил чары.

– Стой, буду стрелять!

Катя сорвалась с места – мимо ювелирного прилавка, мимо столов с выставленными чайными сервизами, мимо лестницы – и вниз… Тут темно, только там, в том конце мечутся, шарят по стенам пятна карманных фонарей.

– Стой, не уйдешь!

Свет… Вот он вспыхнул – яркий четырехугольник света на фоне тьмы… Катя не сразу поняла, что там просто распахнулась дверь и это свет от ламп, горящих под потолком…

Она увидела три фигуры – одну в чем-то темном… Гущин и Елистратов настигли ее… удар… крик боли… кто-то бешено сопротивлялся, дрался насмерть, но они повалили его на пол.

И снова стало темно, как в могиле.

– Все, я держу его!

Катя не узнала голос Елистратова – задыхающийся, свистящий.

Не узнала, потому что звук, возникший вновь и, казалось, усилившийся стократно, лишил ее возможности что-либо соображать, осознавать.

Гущин ударом ноги снова распахнул захлопнувшуюся дверь подсобки. Небольшое помещение словно вибрировало.

Потрясенная Катя увидела на столе… она не поняла, что это такое в тот момент – светящаяся панель, зеленый огонек… черные коробки динамиков…

Гущин сбросил один из них на пол, и звук сразу как-то смешался, осел…

Вой, сверлящий уши…

– Выруби это! Ну? Выруби сейчас же, я кому сказал! – Елистратов рывком втолкнул в помещение подсобки того, кого он держал.

Это был Алексей Хохлов – с ссадиной во всю скулу, с разбитой губой.