Подиум - Татьяна Моспан

– Томазик, про тебя сегодня в больнице спрашивали…

Вернувшаяся с ночного дежурства медсестра Галина, у которой жил Томаз Гелашвили, поставила тяжелую сумку в прихожей и стала снимать пальто.

– Кто? – сорвался с дивана Томаз. – Кто спрашивал? – Его больные глаза прямо-таки вонзились в Галину.

– Да не волнуйся ты. – Она попыталась его успокоить. – Приличный такой мужчина.

– Что ты им сказала?

– Ничего! Ты же мне не велел никому про тебя говорить.

Осунувшееся, серое лицо Томаза Гелашвили в последнее время сделалось просто страшным. Каждый день он говорил себе, что надо уходить – и вот дождался… Пригрелся у бабы, нашел тихое местечко. Да эти бандюки в два счета его выследят!

Томаза всего трясло.

– Принесла? – только и спросил он.

Галина поджала губы.

– Нет! – твердо сказала Галина. – И не принесу больше, хватит. У меня из-за тебя скоро неприятности будут.

Она вспомнила, как раковому больному вводила дистиллированную воду вместо обезболивающего. Несчастный такими глазами смотрел на нее… "Не помогает, – говорил он. – Мне уже теперь ничего не поможет". Помер он спустя два дня, но как мучился!.. Из-за нее, потому что Томазу наркотики приносила.

– Я не хочу в тюрьму садится.

– Ах не хочешь? – заорал он. – А я, думаешь, хочу подыхать?

Томаз шарил у себя в карманах. Сигареты кончились. Он выскочил в прихожую и стал быстро одеваться.

– Ты куда?

– Сигарет куплю…

Гелашвили стоял у газетного киоска и по привычке разглядывал витрину. Его внимание привлекло фото красивой девушки с зелеными глазами, помещенное на обложке еженедельника.

– Мама моя! – Он даже присел от удивления.

Эту девчонку привозила подруга Линя – Наташа… Точно! Томаз не помнил, как звали эту красавицу. "Екатерина Царева", – прочитал он на обложке. Да, ее звали Катей, Наталья их знакомила. Эту девушку еще и Марат Газеев видел.

У Томаза похолодело внутри… Так, приехали! Эти бандюки не зря его навестили. Убирать будут.

Он вернулся в квартиру.

– Уже пришел? Забыла сказать: хлеба купить надо.

– Сама сходишь, – буркнул Томаз.

Галина молча собралась и ушла, хлопнув дверью.

Как только она вышла, Томаз сорвался с места. Он торопливо хватал свою одежду (ту, что успела купить Галина, пока грузин жил у нее) и пихал в сумку… К черту одежду! Гелашвили швырнул все на пол. Деньги! Надо взять деньги! Он кинулся к шкафу и достал оттуда небольшую пачку денег. Дрожащей рукой засунул ее в карман. "Доехать до дома хватит", – прикинул он и опрометью выбежал из квартиры.

* * *

– Смотался он, ясное дело. – Назаров, набычившись, смотрел на Романа Баскакова. – Я у бабы его был. Говорит: за хлебом сегодня вышла утром, вернулась – а его нет. Торопился, даже вещи побросал. Жаловалась, что последние деньги забрал.

– Плохо дело, – заключил Баскаков. Он надолго задумался. – А может, оно и к лучшему.

– Точно! Смылся, и хрен с ним. Не в ментовку же он побежал!

– Не в ментовку… А если его загребут, пока до дому будет добираться? На нем крови нет, он молчать не будет.

Когда бандиты Баскакова узнали, что городская прокуратура возобновила уголовное дело по фактам смерти Линькова и его любовницы, они задергались.

– Вот те хрен! – сказал тогда главарь. Но предпринимать ничего не стал.

Он знал от своего племянника, Марата Газеева, что опера приезжали на виллу в Никульском: трясли соседей, искали очевидцев.

– Пусть ищут, – высказался тогда Баскаков. – Ни черта не найдут.

Дядю Линя они так пуганули, что старик сбежал в свою Белоруссию и язык там проглотил. "Жить хочешь – помалкивай!" – напутствовали его. Старик не дурак, понял. Про Томаза тогда не было ни слуху ни духу.