Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

Сквозь розово-красный туман я вижу, как он тянется за спину, чтобы достать из-за пояса пистолет. Черный зрачок пустого дула принимается сверлить меня, качаясь вровень с моим лицом.

Где‑то на заднем плане Жаклин продолжает голосить что есть мочи, и на мгновение он теряется. Чуть отворачивает голову, скользя взглядом от меня к жене… Даже не знаю, где мне удалось собрать столько жизненной энергии. Я не просто шевелюсь, я брыкаюсь диким мустангом: со всей силой, на какую только способна, я впечатываю носок своего высокого ботинка ему в голень.

Выстрел грохочет в нескольких дюймах от моего уха. С раскинутыми в стороны руками он шатается, теряет равновесие и с протяжным воплем валится на спину. Его голова с неприятным стуком впечатывается в бетон, а пистолет вылетает из руки и брякает об пол.

В моем правом ухе больше не звенит: вместо звона я слышу тонкий истерический писк, а сбоку по моей шее течет что‑то теплое. Окончательно утратив ориентацию, я сползаю по стене и тянусь внутрь второго ботинка, где довольно быстро нащупываю гладкую рукоятку ножа.

В тот момент, когда он начинает ворочаться на полу, силясь подняться, я легким движением откидываю лезвие и бросаюсь на него. Моя слабость от нейролептика еще толком не прошла, но и он тоже не в форме. Кровь хлещет из пореза на его лбу, стекая ниже и затапливая глазные впадины.

Он пытается встретить меня ударом кулака, но промахивается. И испуганно таращит глаза, когда я нависаю над ним.

Моя мечта?

– Я передумала, придурок. Не собираюсь я подыхать! Лучше убью тебя, а потом приду станцевать на могиле.

После чего я вонзаю свой нож чуть повыше его ключицы, – туда, где полным-полно вен.

Сначала мне страшно: достаточно ли сильным вышел удар, насколько острым было лезвие? Вдруг я опять облажалась, упустив единственный выпавший шанс? Однако, когда с омерзительным всасывающим звуком я тяну на себя рукоять ножа, красное набухает в ране, так много красного: оно хлещет через край, заливая все кругом пульсирующими струйками, словно садовый фонтан. Еще больше красного собирается в уголках его рта, вскипающих окрашенной кровью пеной. Его руки впустую скребут по полу, пока ему не удается зажать рану ладонью, – но этого все же недостаточно, чтобы перекрыть поток.

Жаклин все еще кричит.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, оглядываюсь по сторонам в поисках мобильника и вскоре нахожу его, – вернее, то, что от него осталось. Да уж, способность куда‑то звонить мой аппарат определенно утратил… Значит, надо срочно отсюда выбираться. Я просто обязана подняться наверх и призвать кого‑нибудь на помощь.

Даже обливаясь кровью, чудовище извивается на полу и пытается подползти ко мне, свободной рукой сцапать за лодыжку. Несмотря на всю боль, на весь ступор от парализующей мысли и действия химии, я с легкостью уворачиваюсь от жадной хватки его пальцев. Мне предстоит вернуться в дом – по крутой и довольно длинной лестнице. Нетвердо ступая, я начинаю свое восхождение, но уже через две ступеньки теряю способность переставлять ноги. Тогда я опускаюсь на четвереньки и неуклюже карабкаюсь дальше, подобно щенку или малышу-карапузу. Вперед и выше, к темному прямоугольнику двери.

В моих ушах до сих пор звенят истошные крики Жаклин.

Я хочу крикнуть ей, что иду за помощью, что не оставлю ее здесь, но сил говорить у меня нет. Внутренняя сторона щеки быстро опухает; пошарив кончиком языка, я нащупываю дыры на месте пары выбитых зубов. Возможно, заодно он еще и нос мне сломал: дышать получается только ртом, а кроме резкого запаха крови, я ничего больше не чую.

До двери остается совсем немного. Я почти у цели.

Одновременно с грохотом нового пистолетного выстрела какая‑то незримая сила грубо толкает меня вперед. Лицо соприкасается с лестницей, и зрение опять взрывается красным. Что за…

Я вообще ничего не вижу одним глазом. Скула словно раскололась пополам, а в лопатку пробирается совсем другая, особо назойливая боль. Как от пчелиного укуса.

Жжение распространяется. Обжигает будто открытым пламенем. Что‑то горячее и липкое течет по спине. О, черт…

Ручейки бегут уже и по ногам. Оглядываясь, я вижу на ступенях блестящие черные капли, почти невидимые на фоне темной краски. Хочу поднять руку, чтобы ощупать спину, но та не слушается. Моя рука болтается сбоку бесполезным куском мяса. И онемение распространяется все шире.

Вглядываясь ниже, я вижу, как он ползет к подножью лестницы, размазывая по цементному полу кровь из приличных размеров лужи. Сжимает в руке пистолет, но тот выскальзывает из его пальцев и с металлическим стуком падает на пол. Он опять было хватается за оружие, но не успевает подтянуть поближе к себе. Его рука безвольно обмякает, пару раз дергается, а затем и вовсе перестает двигаться.

Я поворачиваюсь к двери. До нее остались всего‑то две-три ступеньки, но я понимаю, что попасть туда мне уже не светит. Глаза горят от слез, пролить которые мне ни за что не успеть.

Жаклин все еще кричит, – но теперь это не просто нечеловеческие вопли, это какие‑то слова. Точнее, всего одно слово. Мое имя, которое повторяется опять и опять, по кругу.

Я хочу сказать Жаклин, что со мной все в полном порядке. Хочу сказать ей, что подонок мертв, все кончено. Но, когда я открываю рот, из него вырывается только хрип. Поэтому я делаю единственное, что еще могу: толкаю себя вперед и вверх. Вперед и вверх.

Один шаг. Второй. Я вжимаю в следующую ступень ладонь здоровой руки, опираюсь на нее и скалю зубы в беззвучном стоне. Вперед и вверх.

Добравшись наконец до двери, я приподнимаюсь; стоя на коленях, вожу ладонью по шершавому дереву, пока не натыкаюсь на ручку. Поворачиваю, и дверь распахивается с нежным мурлыканьем хорошо смазанных петель.

Света в холле достаточно, чтобы ослепить меня, и я валюсь на ковер, самый мягкий и удобный ковер на всем белом свете. Хочется только одного – побыть здесь еще немного, свернуться калачиком и малость отдохнуть. А лучше – закрыть на минутку глаза. Но никак нельзя, пока еще нельзя: я должна кое-что сделать. Мне нужно найти телефон. Где же этот телефон?

Я ползу вперед, не обращая внимания на боль, пронизывающую руку при каждом движении. Дверь. Входная дверь.

Слезы льются из моего единственного видящего глаза и сбегают по лицу, чтобы смешаться с кровью.

Входная дверь.

За окнами настойчиво мигают какие‑то яркие огни. Синий и красный. Синий и красный. Я