Госпожа трех гаремов - Евгений Сухов

Кончилась золотая осень, и на пожухлую траву, словно тополиный пух, повалил легкий снег. Он весело кружился на порывистом ветру среди островерхих минаретов и оседал на поредевших кронах. Снег забелил дороги и нехотя таял в грязи. Горожане понадевали длиннополые полушубки и теплые малахаи. На первый снег весело и дружно выбежали ребятишки. А мимо в волчьих шубах, не обращая внимания на забавную возню детворы, ко дворцу Ширина подходили карачи.

Время было полуденное. Нур-Али ждал гостей.

— Хвала Всевышнему! — говорил входивший.

— Слава Аллаху! — отвечал эмир.

Последним пришел Кулшериф.

— Мир дому вашему, — поздоровался старик.

— Слава Аллаху! — дружно поприветствовали сеида собравшиеся.

Кулшериф устроился на зеленой подушке, которую устилало покрывало с вышитыми тюльпанами. Длинная желтая бахрома чуть касалась пола, слегка волнуясь под легким сквозняком.

— Здесь собралась вся Казанская земля, — Нур-Али одним взглядом сумел охватить присутствующих, — и я хочу спросить у вас, что мы будем делать с Шах-Али? Мало того что мы отдали город без единого выстрела, так он хочет укрепить Казань урусскими дружинами. Не пройдет и полгода, как царь Иван вытеснит нас с земель предков.

— Что ты предлагаешь, Нур-Али? — спросил из дальнего угла арский эмир.

Как мулла слушает голоса верующих, которые кажутся ему музыкой, так Нур-Али сейчас слушал тишину. Он сумел сосредоточить на себе взгляды всех собравшихся. Даже сеид ждал его слов. А не сделаться ли ему самому ханом? Пускай он не такой родовитый, как Шах-Али, но он силен, богат и всегда может рассчитывать на помощь многочисленного клана Ширин. Среди его родственников есть даже визирь при дворце султана Сулеймана, и если власть достанется древнейшему роду Ширин, то можно рассчитывать на благосклонность величайшего из смертных. Дай же тому случиться — притронулся Нур-Али пальцами к курчавой, слегка седеющей бороде.

— Нужно отписать Чуре Нарыкову, который сейчас находится в Москве у царя Ивана, что мы не желаем такого хана, как Шах-Али, который проливает кровь безвинных. Мы ему отпишем, пусть уж лучше нами правит урусский эмир, чем ненавистный Шах-Али. А там — все в руках Всевышнего. Амин!

Зима круто входила в свои права. За первым снегом ударил мороз; на Москве-реке появилась наледь, словно короста на теле убогого. Бабы с коромыслами на плечах, поругивая крепкий морозец, спускались к небольшой полынье. А потом, черпнув стылой воды, неторопливо поднимались по крутой тропинке к срубам, из закопченных труб которых ласково и тепло клубился серый дым.

Был канун святок. Крещение Господне, и Москва в это время была одета по-праздничному. Лучшие люди повелели сенным девкам извлечь со дна сундуков бобровые шубы и, свысока глядя на худородных, шествовали по стольной в наряде. Бабы были в ярких меховых накидках. На папертях больше обычного нищих, а в соборах стройные мужские голоса прославляли Спасителя.

Лютовали крещенские морозы. Стыло кругом. Однако московские улицы вечерами были многолюдны. Нарушая наказ митрополита, бегали лукавые скоморохи и ряженые, звенели бубенцами и стучали в барабаны. Спешили от одного дома к другому.

— С крестником вас!

Ряженые надевали забавные хари и заглядывали в окна. И иной раз, позабыв про святой праздник, с перепугу чертыхнется иной православный:

— Тьфу ты, что за дьявол!

А ряженые уже бежали к следующему дому, предупреждая о состоявшемся крещении звоном серебряных бубенцов.

Чура Нарыков вышел во двор и с интересом разглядывал ряженую толпу. Видеть такое приходилось впервые. Он улыбался во весь рот, глядя на развеселые и удалые толпы веселящихся скоморохов.