Клоунада - Уолтер Саттертуэйт

Они почти не прятались. У здания телеграфа я расплатился с водителем и отпустил машину. Вернуться в квартиру я собирался пешком. Других срочных дел у меня не было, а денек снова выдался чудесный — теплый и солнечный, с редкими белесыми облачками на бледно-голубом французском небе. Я решил, что самое время немного познакомиться с Парижем.

Простояв минут десять в очереди на телеграфе, я узнал, что для меня все еще ничего нет ни от Гудини, ни из Лондона — касательно Сабины фон Штубен.

Я спустился по ступенькам на улицу дю Лувр и повернул на юг к реке.

Я снова шел по правому берегу реки с величественными старинными зданиями по обе стороны улицы, в толпе, пестревшей дорогими костюмами и платьями.

Но не успел я пройти и одного квартала, как на меня напали. Если бы я шел по другой стороне улицы и они напали бы на меня сзади, возможно, у них бы и получилось.

Это был «Рено»-коробочка, окно с пассажирской стороны опущено, оттуда высунулся человек с беретом на голове и пистолетом в руке. Пистолет был восьмизарядный, восьмимиллиметровый «Люгер» — у меня хватило времени только узнать его, прежде чем я упал и кубарем покатился в сторону. Дальше все происходило как во сне.

Я услышал три или четыре выстрела (а может, и больше) и визг, с которым пули отрикошетили от бетона; потом чей-то крик — женский, высокий и испуганный, а следом за ним рев мотора умчавшейся прочь машины. Я все еще катился кубарем, но резкой боли от пули не почувствовал, поэтому решил, что жив и могу подняться с тротуара.

Брюки на колене оказались разодраны, как и кожа на ладонях, а в остальном все было в порядке.

Из прохожих тоже никто не пострадал — просто невероятно. Нелегко попасть в движущуюся мишень на ходу из машины, зато зацепить случайного прохожего — проще простого.

Люди возбужденно говорили по-французски и цеплялись друг за друга; маленькая прелестная девочка рыдала на руках прелестной матери, женщина все еще кричала, хотя, возможно, то была уже другая женщина, а какие-то мужчины орали и размахивали руками. И тут, не успел я ускользнуть, как появился молодой полицейский в форме с иголочки и с капюшоном и в фасонистом кепи. В одной руке он держал дубинку, а в другой свисток и рьяно в него свистел. Никогда в жизни не слышал я такого пронзительного свиста.

Но вот наконец полицейский перестал свистеть, переговорил с кем-то из собравшейся толпы, и те указали на меня. Он подошел ко мне и озабоченно проговорит что-то по-французски. Тут появился еще один полицейский, постарше и покрупнее, который говорил по-английски. Он тоже держал в руке дубинку.

— Вы не пострадали, мсье?

— Все в порядке, — ответил я. — Только малость ушибся. — Я показал ему ободранные ладони. И заметил, как у меня дрожат пальцы.

— У вас есть с собой документы, мсье?

— Конечно. — Я полез в карман пиджака, достал паспорт и протянул ему. Он открыл его.

Если бы ему назвали фамилию Бомон раньше, хотя бы за два часа до происшествия, он бы никак не отреагировал. Но я сообразил, что мой паспорт был первым, который он разглядывал сегодня, к тому же я заметил вспыхнувшую искорку в его глазах и догадался, что Лагранд сообщил мое имя всем полицейским совсем недавно, может быть, всего лишь несколько минут назад.

Я ушел из квартиры Сибил Нортон не более получаса назад. Но ей вполне хватило времени, чтобы дозвониться до Лагранда, а ему — чтобы оповестить своих легионеров.

Я ничего не сказал Нортон о пожертвованиях Лагранда партии, но, похоже, он не захотел рисковать. Если я знал про нее, то вполне мог знать и про него.

Полицейский оказался не промах, если не считать той искорки в глазах. Он небрежно сунул паспорт в боковой карман своего пиджака, затем улыбнулся мне, вполне дружески, и сказал:

— Пройдемте, мсье. Надо задать вам несколько вопросов для отчета.

Я не решался. Потому как не знал, что задумал Лагранд, хотя догадывался: со мной вряд ли собирались беседовать о сиротках.

Тут полицейский допустил вторую промашку. Он заметил мою нерешительность и вскинул дубинку.

Я все еще был полон адреналина и сам дал маху. Я перехватил его руку с дубинкой и со всей силы ударил его под дых. Он только выдохнул «у-у-у-у-ф», согнулся, а я хватил его сзади кулаком по шее и повернулся к молодому полицейскому. Тот тоже было вскинул дубинку, не веря тому, что произошло у него на глазах. Я тоже не верил, но тем не менее двинул ему прямым хуком в челюсть. Он попятился к тротуару, а я пустился наутек.

Уже успела собраться толпа, кто-то норовил меня схватить, но мне удалось вырваться. Кто-то закричал, на этот раз мужчина. За спиной я услышал свистки.

— Алло!

— Инспектор?

— Господин Бомон! Вы что, рехнулись?

— Что, черт побери, происходит?

Я звонил из табачной лавки на левом берегу. Убежав с улицы дю Лувр, я нырнул в какой-то пригостиничный бар с боковым входом, замедлил бег, подобно пьянице из короткометражки Мака Сеннелта прошел через бар в холл и оттуда к главному гостиничному выходу. Швейцару дыра в моих брюках пришлась явно не по нраву, зато понравилась пятифранковая банкнота, которую он мигом сцапал и тотчас подозвал такси. Я влез в машину и сказал: «Бульвар Сен-Мишель». Когда мы добрались до места, я велел водителю остановиться у первой же вывески «Табак».