Афинский яд - Маргарет Дуди

— Вот, — сказал Аристотель, — вместо вступления.

И он протянул Манто таблички, полученные нами от огромного, решительного раба.

Манто внимательно изучала послание. Я не мог понять, читает ли она или по почерку и надписи старается определить автора.

— Надеемся, — твердо сказал Аристотель, — ты выполнишь пожелание Ликены, которая передала тебе это письмо, и расскажешь о Клеофоне, чтобы нам не пришлось докучать его матери. Ты и сама видишь, что его исчезновение лишь вредит, а вовсе не помогает Гермии.

— Хорошо, — вздохнула Манто. — Я бережно хранила тайну, но судьба мальчика тревожит и меня. Думаю, в Афинах ему будет безопаснее. Я знаю не все. Вот что мне известно. Я приютила мальчика, который пришел ко мне под видом погонщика мулов, у него была записка от Ликены, похожая на эту. Она гласила, что скоро я получу вести от Гермии и что мне надлежит выполнить ее просьбу. Гермия тайно послала мне деньги…

— Как? — перебил я. — Откуда она узнала, куда именно их нужно слать?

— Ей сказала Ликена, — ответила Манто с ноткой нетерпения в голосе. — Угольщик отправил мальчика к Ликене, а та послала его обратно в Афины, ко мне. Его имя ни разу не прозвучало в этих стенах, хотя некоторые девочки знали, что приходил маленький погонщик мулов. Он пробыл здесь лишь два дня…

— И ел блины, — встрял я. На лице Манто отразилось изумление. — Ну хорошо, один блин, — поправился я. — С медом.

— Возможно. Как я уже сказала, Гермия послала мне деньги…

— Как? — снова спросил я. — Как она могла их послать?

— Их принес надежный человек.

— Ну конечно! — воскликнул я. — Раб Батрахион, горбун из дома Гермии. Он предан ей, и она вполне могла на него положиться. В то утро, когда здесь ели блины, я заметил возле борделя маленькую фигурку в широком плаще. Я тогда решил, что это ребенок, опоздавший в школу. Но он так чудно, вперевалку бежал… Как же я не догадался, что это Батрахион!

— Да, ты прав. Он делает покупки для Фанодема и бегает по всяким поручениям.

— Ну ясно, он мог выйти, не возбудив подозрений стражи, — кивнул я, радуясь, что наконец-то мне хоть что-то понятно.

— Совершенно верно. Как я уже говорила, — не без раздражения повторила Манто, — Гермия прислала деньги, подписавшись Ликеной, чтобы никто ни о чем не догадался. В записке было сказано, что мальчику нужно уехать. Тогда мы… я передала ему деньги вместе с запиской от матери: я, мол, тебя люблю и все такое. Мы взяли внаем осла, и мальчик уехал. Думаю, он собирался в Коринф, а, может, в какой-нибудь из двух соседних портов, чтобы сесть на корабль. Пирей — слишком близко от Афин, там его могли бы узнать.

— Так как же нам разыскать Клеофона?

— Этого я не знаю. Но я уверена, что он жив-здоров и на свободе, поводов для тревоги никаких. Во всяком случае, уехал он в добром здравии, с материнской помощью и благословением.

— Надо еще разок потолковать с угольщиком, — бросил я. От одной мысли о предстоящем путешествии к Ликабету у меня заломило спину.

— Вот и все, что я могу вам сообщить. — Манто повернулась к ткацкому станку, намекая, что пора бы нам оставить ее в покое. Хотя какой тут покой, подумал я: снизу доносились звуки флейты и громкий гул голосов, а наверху раздавался красноречивый стук.

Мы распрощались с Манто и вновь оседлали мокрых, понурых мулов. Дорогу к Ликабету размыло, ехать пришлось медленно. Угольщик куда-то ушел, и мы долго препирались с его слугой, который утверждал, что мы вконец заездили животных. Уже на своих двоих, шлепая по лужам, мы побрели в Ликей. Поскольку городские ворота были закрыты, я согласился поужинать и переночевать у Аристотеля. Лечебная ванна и притирания тоже совсем не помешали бы. Герпиллида согрела воду, поручила рабу по имени Автил натереть мое усталое тело оливковым маслом (превосходного качества) и попросила Аристотеля одолжить мне чистую одежду.

— По крайней мере, насладимся прекрасной трапезой, — сказал Аристотель, совершив возлияние богам, прежде чем наполнить кубки вином. Герпиллида принесла свежий хлеб и тушеное мясо весьма аппетитного вида. Но не успели мы сесть за стол, как раздался стук в дверь. Фокон побежал открывать, и мы услышали, как он объясняет, что хозяин обедает и его нельзя беспокоить. Но настойчивый гость не обратил на это внимания.

Послышался топот, и в комнату, не постучав, ворвался юноша в грязной, поношенной одежде, черный от загара, длинноволосый, с едва пробивающимися усиками.

— Привет тебе, о Аристотель, — произнес он срывающимся, как у любого юноши, голосом. — Я Клеофон, сын Ортобула.