Без следа - Лиза Грей

Открыв поисковую страницу Google, она заметила, что у нее дрожат руки. Глубоко вздохнув, Джессика набрала запрос «Алисия Лавелль», кликнула на кнопку поиска и перешла на вкладку с изображениями. Большая их часть относилась к другим новостям; на них изображались другие Алисии — преимущественно Киз и Сильверстоун.

Впрочем, первые десять картинок вполне подходили. Шесть из них оказались разными вариантами знакомого ей фото — разное качество, разное разрешение. Четыре — вариантами другого снимка.

Одежда, фон — другие. Девочка та же самая.

Алисия Лавелль. Джессика Шо.

Черт.

Она принялась искать новостные сводки, но не нашла никаких упоминаний ранее начала девяностых. В сети этих выпусков наверняка не было. Найденные фото Алисии Лавелль были либо размещены на сайтах с объявлениями о пропавших, либо прикреплены к «юбилейным» колонкам последних пятнадцати лет.

Элеаноре Лавелль, останься она в живых, сейчас было бы около пятидесяти лет. Умереть за последние двадцать пять лет она могла в любое время и по любой причине. Ее мог переехать автомобиль, скосить неизлечимая болезнь… Да что там, она вполне могла решиться на самоубийство, лишь бы наконец справиться с болью от потери дочери. Тут, понятное дело, могло быть замешано что угодно.

Судя по более поздним заметкам, ответственные за дело Лавелль полицейские просто не сразу обнаружили, что у них в департаменте все еще лежит нераскрытое дело. Но дела было два. Во-первых, той ночью пропала трехлетняя девочка. Во-вторых, была убита ее мать.

Первое фото, которое Джессика увидела в Сими-Вэлли, оказалось обрезанным куском более крупного снимка. Она нашла оригинал.

Маленькая Алисия, голубоглазая темноволосая девчушка, прижимала к себе куклу Барби. Барби была без головы — как и та кукла, которую Джессика таскала с собой чуть ли не до десяти лет. Сбоку же от девочки присела на корточки Элеанора Лавелль. Джессика уставилась на лицо женщины. У нее были ярко-рыжие волосы и голубые глаза, как и у матери Джессики, но это, конечно, были две разные женщины. Мать Джессики звали Памела Арнольд. Она погибла в автокатастрофе, когда Джессика была еще совсем малюткой. Однажды Тони рассказал ей о том случае. Все произошло пятничным вечером. У них закончились кофе, молоко и булочки, а Памеле к тому же ужасно хотелось бокальчик белого. Она взяла со столика ключи от машины и отправилась в магазин. Домой она так и не вернулась.

Заваленную камнями и стволами деревьев машину нашли у подножья холма, приблизительно в ста футах от крутого поворота. Автомобиль сжался в гармошку. Тони сказали, что у Памелы не было ни малейшего шанса; скорее всего, она умерла прямо на месте. Причины, по которым она свернула с дороги, так и не были установлены. Возможно, она налетела на дикое животное или на соседней полосе оказался подвыпивший водитель… Об этом можно было только догадываться.

На память о матери Джессике осталось одно-единственное фото. Она засунула руку в сумку, нашарила кошелек и вытащила из него снимок. Его сделали осенью — об этом можно было догадаться по множеству лежавших на земле красно-желтых листьев. На Памеле был изумрудно-зеленый вязаный берет и такой же шарф. На руках она держала ребенка примерно шести месяцев от роду. На обороте знакомым угловатым почерком Тони было написано: «Памела и Джессика. Октябрь 1989».

Джессика сравнила выцветшую карточку с фотографией на экране. Памелу и Элеанору действительно объединял похожий цвет волос и глаз, но в остальном они были совершенно друг на друга не похожи.

А вот насчет Элеаноры и Джессики этого утверждать было уже нельзя. Если бы они сидели в этом баре вдвоем, рядышком или друг напротив друга, разницу между ними можно было бы заметить только благодаря отдельным — хоть и ярким — отличиям.

У Элеаноры волосы были рыжие и ниспадали на плечи густыми волнами, у Джессики — короткие, до подбородка, выбеленные дешевым раствором перекиси.

Кожа у Элеаноры была бледная, с небольшим количеством светлых веснушек; Джессика после долгих месяцев на юге приобрела глубокий золотистый загар.

Глаза у них обеих были голубые, только у Элеаноры их оттенок напоминал полуденное небо над пустыней, а у Джессики — скорее сероватый цвет океана в непогожий день.

У Элеаноры не было пирсинга, татуировок или родимых пятен; от плеча до запястья по правой руке Джессики тянулся сложный рисунок, а в левой ноздре поблескивал маленький камешек.

Сходства в их лицах тоже явно просматривались: длинный прямой нос, небольшой, словно цветочный бутон, рот, острая линия подбородка.

Джессика глотком осушила стакан скотча и зажмурилась, чувствуя, как ей обжигает рот и гортань. Не открывая глаз, потерла себе виски; их омывала легкая боль.

Кто-то скользнул за ее столик. Заскрипела, натягиваясь, старая кожа противоположного диванчика. Глухо стукнули о деревянную поверхность еще два стакана. Джессика глубоко вздохнула и открыла глаза, будучи уверена, что перед ней окажется неприятный тип в бейсбольной кепке.

Она ошиблась. Перед ней сидел совершенно и безоговорочно потрясающе выглядящий мужчина. Вид у него был такой, будто он только что вышел со съемок голливудского кино и случайно оказался в баре Эйса вместо дорогого ресторана.

Мужчина кончиком пальца пододвинул к ней один из стаканов — судя по всему, наполненный виски, — и неровно усмехнулся. После таких улыбок, подумала Джессика, он, наверное, частенько оказывался в чьей-нибудь постели или посреди драки.

Ему было около сорока. Зеленые глаза, темные волосы, завивающиеся у шеи; простая черно-красная рубашка; через грудь шел ремень дорогой кожаной сумки. Их колени соприкасались — видимо, у него были длинные ноги.

— Вы частный детектив, — сказал мужчина так, что прозвучало как утверждение.

— Слухи тут быстро разлетаются, — заметила Джессика.

— Я узнал об этом от Хоппера. Тоже проживаю в мотеле.

Джессика изогнула бровь:

— Правда? А я-то думала, за двадцать пять баксов в сутки можно ожидать чуть большей конфиденциальности.

Мужчина отпил виски и глянул на нее поверх стакана.

— Не сердитесь на Хоппера, — попросил он. — Он хороший малый, знал, что я хочу узнать, кто спрашивает про дело Лавелль. Знаете, меня тоже интересует эта тема. Все-таки скоро годовщина.

— А вы кто будете?

— Джек Холлидей.

— Журналист.

Эта фраза также прозвучала как утверждение.

— Как вы догадались? — удивленно взглянул на нее Холлидей.

— Я же детектив. Догадываться — моя работа.

Одна из статей, которую она успела прочесть, принадлежала перу Холлидея, но ему об этом знать было вовсе не обязательно.

— Вы же из Нью-Йорка, правильно? — спросил он.

— Дайте-ка догадаюсь, это вы тоже от Хоппера узнали?