Смерть в прямом эфире - Николай Леонов

— А если ты? — В голосе Гурова прозвучала просьба.

— Мне при моих внешних данных понадобится месяц и более, с непредсказуемым результатом. А нам нужен ответ через два-три дня.

— Вот попали, на ровном месте и мордой об асфальт, — подвел итог Гуров и услышал, как хлопнула входная дверь. — Сколько же сейчас? — Он глянул на часы. — Мария вернулась.

Она, как обычно, первым делом скинула шпильки, вошла на кухню, сказала:

— Привет! Не знала, что у нас гость, туфли сняла. Извини, Станислав, — оглядела пустые тарелки.

Мужчины встали. Гуров кашлянул, хотел было начать импровизировать, но Мария лишь махнула на него рукой:

— Сиди, я вижу. Стасик, принеси от двери сумку, еле доперла до лифта.

— Здравствуй, Мария, — проходя мимо актрисы, запоздало пробормотал Станислав. Никто и никогда, даже в детстве, не называл его Стасиком. Станислав, в крайнем случае — Стас.

Он принес огромную сумку, с трудом водрузил на кухонную тумбу.

— Из-за твоей идиотской ревности, уважаемый Лев Иванович, я не разрешила сопровождающим занести такую тяжесть в квартиру. Правда, узнав, что ты уже вернулся, они и не шибко рвались. — Мария, сидя в плетеном кресле, нагнулась, потерла ступни. Вот заставь вас с утра до позднего вечера походить в узких туфлях на высоком каблуке, узнали бы, почем фунт лиха. А то сидят как в воду опущенные, дело у них, видите ли, не складывается. Стасик, потроши сумку, подними настроение.

Станислав начал вынимать многочисленные свертки, запахло копченостями. Затем он извлек на свет Божий две бутылки коньяка и литровую банку черной икры.

— Сообщу по секрету, что я талантливая актриса и красивая женщина. И меня любит не только нищий мент, но и зритель. Среди них встречаются люди бескорыстные и богатые. Один, к примеру, живет в Астрахани. Полковник, порежь рыбки, положи икру в тарелку, налей по рюмке, сегодня я генерал и разрешаю.

Станислав щелкнул каблуками и бросился выполнять приказание. Мария показала Гурову кулак.

— Слово скажешь, убью, и меня оправдают.

Гуров облизал ложку, потянулся и сказал:

— Завожу роман с директором рыбного магазина.

— Разбежался, — Мария налила себе вторую рюмку, выпила, закусила копченой севрюгой. — Она увидит твои голубые глаза и растает. Ну, ладно, хватит играть в молчанку, выкладывайте, что у вас произошло? Что убили Леню, я знаю. Что вы топчетесь на месте, известно. — Мария слегка захорошела. — Что случилось сегодня? Ну? — И она хлопнула ладонью по столу так, что брякнула посуда.

— Ну, — повторил Станислав, глядя на Друга.

— Скажи, только коротко, — Гуров закурил.

Станислав уложился в четыре фразы.

— Некая девица знает нечто для вас важное и не говорит. А вы поникли, словно лютики? Гуров, ты с ней разговаривал? — спросила Мария.

— С ней говорил опытный человек. С пустыми руками к ней не подойти, — ответил Гуров. — Задерживать нет оснований, поговорить и отпустить... На следующий день узнает все телевидение, к обеду узнают газеты. Наш разговор подадут как допрос с пристрастием. Не исключено, что девушку убьют или она пропадет. Тут нужен свой подход.

— Так нащупай, черт тебя побери. Любую женщину можно уговорить, разжалобить. Найти нужную струну. Заплакать, в конце концов! Гуров, ты умеешь плакать? — Мария пристально посмотрела на сыщика, тяжело сглотнула, ее глаза наполнились слезами.

— У меня другая профессия! — Гуров отшвырнул стул и вышел из кухни.

— Я все-таки его выгнала, — Мария взяла бутылку, налила Станиславу и себе, подмигнула и быстро выпила.

Ночью Мария целовала Гурова и шептала:

— Я справилась бы с ней за пару часов, милый. Но ведь тебе это будет неприятно. Я уверена, ты можешь сам... Я тебя научу, ты исполнишь роль по высшему классу. Слушай меня...

* * *

Это был не буфет, скорее бар. Минуешь постового милиционера, дальше по центральному проходу и, не доходя лифтов, слева ведет лестница вниз. Здесь и расположен один из баров Центрального телевидения. Низкий потолок, приглушенный свет, стойка вдоль стены, на углах она загибается. Четыре девушки, переговариваясь с посетителями, — все друг друга знают, — предложат салат, сосиски, пирожные и, конечно, кофе. Как объяснили Гурову, спиртное здесь то разрешали, то запрещали, сейчас был период либеральный. Помещение большое, народу много, ни о каком доверительном разговоре в подобной обстановке не могло быть и речи.

Сыщик узнал Нину Давыдову сразу, хорошо описал Гойда, да она и выделялась среди товарок сравнительной молодостью и претензией в одежде на элегантность. Гуров прошелся по просторному залу, заметил несколько виденных по телевизору лиц, выждал, когда у стойки напротив Нины остался лишь один человек, подошел и поздоровался:

— Здравствуйте, Нина, мне, пожалуйста, чашку кофе.

Она невнятно ответила, взглянула на часы, что помогло Гурову задать вопрос:

— Простите, Нина, у вас бывает перерыв?

— Я живой человек, — не сердито, но и без приязни ответила девушка. — А вам-то какое дело?

— Я из МУРа, мне надо с вами поговорить, — тихо сказал Гуров. Он умышленно назвал МУР — каждый москвич о нем читал, смотрел кино или просто слышал. А что такое Главное управление уголовного розыска министерства, знают лишь профессионалы.

Нина вздрогнула, без нужды переставила чашку, поправила волосы и зло ответила:

— Ваш товарищ уже допрашивал меня. Больше я ничего не знаю.

Явная нервозность девушки доказывала, что следователь был прав. Нина Петровна Давыдова что-то скрывала и делала это очень неумело. Гуров нарочно как бы предупреждал девушку, что ей предстоит неприятный разговор. Гойда сказал, что методом натиска, давления от Давыдовой ничего не добьешься. Она замолчит, возможно, расплачется, а теперь, когда она уже официально допрошена, могла и проконсультироваться со знающим человеком, и потребует предъявить обвинение и вызвать адвоката. По совету Марии сыщик избрал иной путь — не вынуждать Нину, а уговаривать. Он решил создать для девушки наиболее благоприятные условия: не привозить ее в служебный кабинет, разговаривать на ее территории и предупредить заранее, дать ей время собраться и успокоиться.

И, словно пытаясь доказать тщету его намерений, Нина быстро повторила:

— Я сказала все. Больше я ничего не знаю! — Выставила на стойку табличку "Перерыв" и ушла.

Гуров знал, день предстоит длинный, трудный, взял свой кофе и сел за столик. Мария долго размышляла, как одеть сыщика, отыскала его старые брюки, тщательно отутюжила, вытащила из-под шкафа поношенные кроссовки, почистила серый однотонный свитер, приказала побриться, но одеколон не употреблять. В результате Гуров выглядел человеком среднего достатка, седые виски не облагораживали его, а доказывали, что жизнь у мужика далеко не сахар. Непривычно одетый, Гуров невольно потерял свою выправку. Только глаза на тусклом фоне стали ярче, еще заголубели.