Леопард - Ю Несбе

— М-м-м… Ничего себе. Неужели ты думаешь, что пресса все это скушает после того, как ты сам же гордо заявил, что задержание — твоя личная заслуга?

— Я просто взял на себя ответственность, так будет написано в заявлении для прессы. Я как руководитель был обязан возглавить операцию по задержанию, даже если мы и заподозрили, что полицейский совершил ошибку. Но когда Харри Холе позднее стал настаивать на своей роли в этом деле, я не стал возражать, поскольку он, во-первых, старший инспектор, а во-вторых, не работает в КРИПОС.

— А моя мотивация состоит в том, что если я этого не подпишу, то буду осужден за контрабанду и хранение наркотиков?

Бельман сложил ладони домиком и покачался в кресле.

— Верно. Но самое главное в этой мотивации состоит скорее в том, что тебя могут посадить в КПЗ, и немедленно. Жаль, потому что тебе лучше бы провести это время в больнице с отцом, — ему, насколько я понимаю, совсем недолго осталось. Это действительно прискорбно.

Харри откинулся на спинку дивана. Он знал, что по идее должен был осатанеть. И что прежний — молодой — Харри осатанел бы совершенно точно. Но нынешнему Харри больше всего хотелось уткнуться носом в провонявший блевотиной и потом диван, закрыть глаза и надеяться, что они уйдут, уедут, Бельман, Кайя, тени у окна. Однако мозг по привычке продолжал рассуждать.

— Если отвлечься от меня, — услышал Харри собственные слова, — неужели сам Лейке поддержит эту версию? Он же знает, что его и арестовывала, и допрашивала именно КРИПОС.

И понял, каков будет ответ, еще до того как Бельман произнес:

— Лейке знает: любой арест — это всегда тень на репутации, определенные подозрения. Что, конечно, особенно неприятно для Лейке как раз теперь, когда он пытается завоевать доверие инвесторов. И самый лучший способ избавиться от такой тени — это поддержать версию, что арест — холостой выстрел, личная инициатива рехнувшегося полицейского. Согласен?

Харри кивнул.

— Кроме того, это касается чести мундира… — начал Бельман.

— Я спасу честь полицейского мундира, если возьму всю вину на себя, — сказал Харри.

Бельман улыбнулся:

— Я всегда знал, что ты неглупый человек, Холе. Означает ли это, что мы друг друга поняли?

Харри задумался. Если Бельман сейчас уйдет, то можно будет выяснить, действительно ли в той бутылке осталась капелька виски. Он кивнул.

— Вот заявление для прессы. Мне нужно, чтобы ты подписал вот тут, внизу. — Бельман протянул через стол листок и ручку. Было слишком темно, чтобы читать. Да это и не играло никакой роли. Харри подписал.

— Прекрасно, — сказал Бельман, схватил листок и встал. В лучах уличного фонаря боевая раскраска на его лице засветилась. — И вообще — так лучше для всех нас. Подумай об этом, Харри. И отдохни малость.

Милостивая забота победителя, подумал Харри. Закрыл глаза и почувствовал, как сон распахивает объятия. Потом снова открыл глаза, осторожно встал на ноги и последовал за Бельманом на лестницу. Кайя по-прежнему стояла у машины скрестив руки на груди.

Харри увидел, как Бельман заговорщицки кивнул Кайе, которая в ответ пожала плечами. Увидел, как Бельман переходит дорогу, садится в машину — ту же, что он заметил на Людер-Сагенс-гате в тот вечер, — заводит мотор и уезжает. Кайя подошла к лестнице. Голос ее все еще был хриплым от слез:

— Почему ты ударил Бьёрна Холма?

Харри повернулся, чтобы войти в дом, но она оказалась проворнее, одолела лестницу в два шага, встала между ним и дверью, преграждая дорогу. Он ощутил на своем лице ее лихорадочное горячее дыхание.

— Ты ударил его только после того, как понял, что он не виноват. Почему?

— Уходи, Кайя.

— Я не уйду!

Харри посмотрел на нее. Разве это объяснишь? Ту неожиданную боль, когда понимаешь, в чем дело. Такую боль, что просто берешь и лупишь, бьешь в удивленное, ни в чем не повинное человеческое лицо, зеркальное отражение твоей собственной наивной доверчивости.

— Что ты хочешь узнать? — спросил он, слыша, как голос наливается металлом от бешенства. — Я ведь действительно верил тебе, Кайя. Так что мне остается только тебя поздравить. Поздравляю с отлично выполненной работой. А теперь пропусти меня, ладно?

Он увидел, как ее глаза вновь наполнились слезами. Потом она сделала шаг в сторону, а он прошел пошатываясь в дом и закрылся изнутри. И стоял в коридоре, в беззвучном вакууме, после того как захлопнулась дверь, в резкой тишине, пустоте, посреди великолепного ничто.