Покаяние - Кристин Коваль

– Прости, – шепчет Энджи. – Мне очень, очень жаль.

– За что простить? За то, что у меня Гентингтон? Со мной все будет нормально – ну, почти. У меня не такие уж серьезные симптомы, и врачи думают, что болезнь будет прогрессировать медленно, потому что проявилась так поздно. Да и в любом случае ты в моей болезни не виновата. Но… – Джулиан останавливается перед Энджи и пристально смотрит на нее, вынуждая встретиться с ним взглядом. Он тяжело дышит, но когда Энджи ищет в его глазах злость, то не находит. – Может, тебе жаль, что ты не сказала мне, что Нико мой сын, не сказала, что беременна, когда ушла от меня? Жаль, что не сказала, что, защищая Нору, я вступаю в этический и моральный конфликт? Мне что, нужно объяснять, как некорректно было мне, отцу жертвы, защищать Нору?

Когда Джулиан приехал помочь с делом Норы, Энджи вытолкала свой обман на задворки сознания: она была способна думать только о том, как пережить смерть Нико и что будет с Норой. Она бы ни за что не впустила Джулиана в их жизнь по своей воле – это все Дэвид, на которого она сердилась с того самого дня, как он сказал, что попросил помощи у Джулиана.

– Не я просила тебя помочь.

– Ты этому не препятствовала, – говорит Джулиан бесцветно.

– Я не знала, что делать. – Голос у Энджи срывается. Она так долго рассказывала себе, как Джулиан предал ее, как пил и оставил ее одиннадцатого сентября одну, что поверила, что не без оснований бросила его ради Дэвида. А правду о том, кто отец Нико, она скрывала не только чтобы не ранить Дэвида, но и чтобы не ранить своей изменой Джулиана, мужчину, которого она любила с детства. Меньше всего на свете она хотела ранить его. Теперь она думает, что, возможно, оберегала не Джулиана, а себя. И думала, кто кого предал: он ее или наоборот?

– Со дня смерти Дианы я столько лет – всю жизнь – винил себя в том, что она погибла из-за меня. Я чуть из-за этого не спился. Но знаешь что, Анджел Делука? Мы с тобой в расчете. Да, в расчете. И теперь все кончено.

– Тебе нужны деньги? Заплатить тебе за работу над делом?

Джулиан, кажется, поражен: рот у него приоткрылся, как будто его ударили или он вдруг упал и потерпел поражение в забеге, который должен был выиграть.

– Ты серьезно так обо мне думаешь, зная меня столько лет? Что я пришел за деньгами? – Он отворачивается и начинает снова расхаживать по галерее.

Энджи на мгновение роняет лицо в ладони, а потом снова смотрит на Джулиана.

– У меня больше нет семьи.

– А ты лишила меня возможности быть частью семьи Нико. Я был его отцом. – Голос Джулиана прерывается, и Энджи видит, что он плачет, а он не плакал даже тогда, когда она сказала ему, что уезжает из Нью-Йорка, уезжает от него. Она видела, как он плакал, только один раз – после смерти Дианы.

– Прости, – снова говорит она.

Джулиан снова подходит к полке с томатным соусом и кулинарными книгами, снова берет банку и вертит в руках.

– Ты знала, как сильно я хотел детей, как хотел семью, и скрыла от меня сына. Такого я не заслужил.

– Я назвала его Нико, потому что ты хотел назвать сына Николасом, – глупо говорит она и тут же сожалеет об этих словах. На самом деле она хочет сказать, что любила Нико, потому что он был сыном Джулиана, потому что она до сих пор любит Джулиана и всегда будет любить.

Лицо Джулиана идет пятнами. Горечь перетекает из его глаз и голоса в ладони, которые снова дрожат, и банка выскальзывает из его рук. Легко, как утекает сквозь пальцы талая вода, и, когда стекло разбивается, томатный соус брызгает повсюду: на стену, на пол, на висящую ближе всего картину. Джулиан смотрит, как стекают вниз красные капли, а затем разворачивается и выходит из галереи.

Энджи будто приросла к стулу. Сейчас тот самый момент, когда нужно догнать его и извиниться снова, но сказать правду и признать, что она была неправа, что он тоже был неправ, что они были неправы оба, нужно было раньше. Но больше нет никаких «они» – и нет уже долгое время.

Тишина в галерее отдается эхом, одиноким звоном, к которому Энджи постепенно привыкает. К тому времени, как она встает, чтобы все убрать, соус на картине уже засох, и Энджи проводит по нему пальцами, чтобы попробовать на ощупь текстуру. Можно было бы сказать, что это картина в смешанной технике, произведение искусства, которое она создала в своей новой жизни, но оно больше походило на застарелую коросту, после которой останется шрам.

22. Май 2017 г

После того как Норе вынесли приговор, Мартина старалась забыть о ее деле. Она вышла на пенсию, съехала из офиса, а коробки с документами засунула в подвал. Черное кожаное кресло – подарок Сайруса – стоит в углу столовой. Оно занимает слишком много места, но расстаться с ним Мартина не готова. Джеку нравится спать на мягкой коже и крутиться на кресле, прыгнув на него с разбегу. Чем не причина оставить кресло там, где оно есть?

Внимание прессы схлынуло быстро. По национальным новостям показали только один сюжет, короткий и по существу: преступление, наказание, Нору представили просто как очередную списанную в утиль малолетнюю преступницу – возможно, потому что журналисты поняли, что приговор только подтвердил суждение, которое общественность вынесла уже давно. В местной газете о приговоре вышла небольшая заметка, потом – материал о том, как важно заботиться о душевном здоровье, и больше ничего. В заметке восхваляли Гила за такую знаменательную сделку о признании вины и за то, как деликатно он разрешил дело, и Мартина сожгла тот номер в камине.

Ее жизнь стала одновременно и более, и менее интересной. Теперь, когда у нее больше не было офиса на втором этаже здания на Главной улице и она не могла, усевшись в черное кожаное кресло, смотреть на происходящее за окном, возможность обозревать Лоджпол с высоты пропала. Ей осталось обозревать только то, что видно со скамейки рядом с кофейной тележкой. Оказывается, наблюдать за людьми, даже прямо на улице, не так весело, как болтать с