Покаяние - Кристин Коваль

Прежде чем заговорить, Нико откашлялся, чтобы обозначить не только свое присутствие, но и важность того, что собирается сказать.

– Мама. Я придумал, что хочу спросить.

Воздух в кухне, в доме, во всем городе был затхлый, сжатый огромным тепловым куполом, который накрыл Колорадо и поднял температуру в августе так высоко, как редко бывало у них в горах. Кондиционеров у них не было (кому они нужны на высоте в две с половиной тысячи метров?), и Нико был одет только в спортивные шорты. Грудь у него практически впала, и Энджи смотрела ему в глаза, а не на телесные признаки его болезни.

– Хорошо, – сказала она. – Спрашивай.

– Как это – умирать? Вы говорили только о том, как все будет, пока я еще жив. – Глаза у него были круглые, но не от страха, а от любопытства.

На этот вопрос у нее ответа не было. Она, как и все остальные, кроме, возможно, отца Лопеса, могла только догадываться или надеяться. Каково было Диане, Роберто и начальнику пожарной части? Энджи села за кухонный стол, притянула Нико к себе и постаралась, чтобы ее голос звучал так, будто она знает, о чем говорит.

– Думаю, мирно.

– А ты там будешь?

Энджи приложила ладонь к его теплому, бьющемуся сердцу – гораздо больше, чем просто органу во впалой груди, – а его ладонь приложила к своему. – Я буду здесь. Я всегда буду здесь, – сказала она. – А ты всегда будешь в моем сердце.

Они сидели так пару секунд, и Энджи судорожно вздохнула.

– Но, мам… – наконец сказал Нико. – Это не… Я все равно не понимаю, как это, и не знаю, верю ли я в рай.

Энджи читала буклет о том, как разговаривать с детьми о смерти, ведь что еще делать матери умирающего ребенка, но это было руководство для детей помладше, и Энджи чувствовала себя потерянной больше, чем когда-либо за все время материнства.

В горле у нее запершило, и она, пытаясь выиграть время, повторила то, что читала в буклете: умерев, ты больше не страдаешь, тебя больше не будет в твоем теле, потому что оно перестанет функционировать, и ты больше не сможешь спать, есть и чувствовать боль, – а потом заметила, что в дверях, молча глядя на них, стоит Нора. Энджи раскрыла руки и обняла их обоих, а потом, когда решила, что они не видят ее лица, вытерла слезы.

Когда Энджи наконец приезжает, уже близится вечер и часы посещения подходят к концу. Она привезла новые краски, которые ей нельзя оставлять Норе, но которые она берет с собой каждый раз, чтобы Нора могла рисовать, пока они разговаривают. В торговом автомате она покупает шоколадный капкейк с белой глазурью и спрайт. Посетителям разрешается приносить в комнату для свиданий материалы для рисования, но не домашнюю еду, даже в день рождения, и Энджи как раз ворчит на это дурацкое правило, когда врезается в стоящего у дверей комнаты для свиданий охранника.

– Прошу прощения, – говорит она, но он практически не отрывается от телефона, и Энджи открывает дверь сама.

С тех пор как Норе вынесли приговор, Энджи обрела странный покой, скорее даже не покой, а душевное равновесие, и она не понимает почему, но знает, что сейчас нужно создавать новые воспоминания и новую жизнь для ее сократившейся, переиначенной семьи. А пока ей нужно сделать для Норы еще кое-что, и она сделает это сегодня.

Дэвид не приехал с Энджи, но прислал розовую открытку с голубой надписью «Тебе ЧЕТЫРНАДЦАТЬ!». Внутри он аккуратными печатными буквами написал несколько строк. Послание короткое («Дорогая Нора, с днем рождения! Я тебя люблю и скоро приеду»), потому что он не хочет объяснять, чем занят: проходит кучу собеседований в НКО по охране природы. В тот самый момент, когда Энджи входит в изолятор, Дэвид сидит в переговорной напротив мужчины и женщины. «Простите, но мы вынуждены спросить», – говорят они, чуть подавшись вперед, как будто чтобы лучше слышать. Они дружелюбнее, чем он предполагал, и ему уже сказали, что эта последняя серия собеседований скорее формальность и что все сотрудники НКО хотят с ним познакомиться, но он все равно будто лишился дара речи. Его пистолет, как и положено, хранился в сейфе. Он все делал по правилам. Но он не может объяснить, почему не смог сделать больше. Не может объяснить, почему не смог защитить семью. Не может объяснить нежелание возвращаться в лиловый дом и на прежнюю работу, которая предполагает ношение оружия.

Нора сразу же замечает отсутствие отца, и сердце у нее бухает в груди, но не от злости, а от гнетущего смирения. Она видит краски, капкейк в упаковке, открытку и мать. Тот же стол, те же оранжевые стулья. Она провожает глазами выходящего из комнаты охранника, но отца в коридоре нет. Дверь за охранником захлопывается, и Нора смотрит на Энджи.

– Где папа?

– Он не смог приехать. Он хотел, правда хотел, но у него дела по работе. – Энджи показывает на разложенные на столе новые краски. – С днем рождения, Нора. Это тебе.

– Я хотела твой торт, а не это. – Нора берет кисть и начинает рисовать, не глядя на мать.

– Знаю. – Голос у Энджи ласковый. – Но это лучшее из возможного.

Нора водит по бумаге кисточкой, сначала нерешительно, но затем будто из ниоткуда возникает рисунок – так же появляются картины Энджи. Это пейзаж, который Нора пишет снова и снова. На заднем плане – горы, на переднем – стекающая с них река. Горы и крутой горизонт сливаются воедино в дымке. Щербатые края горных пиков видны только потому, что Нора тронула их альпийским сиянием, но понять, рассветная это розовая вспышка или закатная, невозможно. Вдоль тропы у реки выстроились тополя. Энджи и Нора молчат, мать наблюдает за дочерью, дочь игнорирует мать. Спустя долгое время Энджи заговаривает.

– Мы с папой не говорили с тобой о Нико, потому что было нельзя – так сказали Джулиан с Мартиной. Они боялись, что ты скажешь что-нибудь неожиданное, и тогда нам пришлось бы свидетельствовать против тебя. – Энджи ерзает на стуле от неуверенности, что у нее хватит сил быть такой матерью, какой она должна быть, но делает глубокий вдох и продолжает: – Но теперь, раз не будет суда и раз приговор уже вынесли, мы можем говорить о чем угодно. И я хочу сказать, что знаю, что ты скучаешь по Нико, и я знаю,