Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

Терняев потёр воспалённые глаза и вернулся к настенной карте, где формировался узор из фотографий, дат и локаций. Красная нить, протянутая между снимками, обнажала скрытую систему, кровеносную сеть преступления.

Майор задержал взгляд на фотографии Милы Файман. Черно-белый снимок не передавал синюшного оттенка кожи, который он видел в морге. На белой шее девушки — тонкая бордовая полоса, вдавленная до мяса. Цепочка. Убийца затянул её сзади одним резким движением, не дав жертве даже вскрикнуть. В заключении эксперта значилось: «Смерть наступила между 22:05 и 23:10». В коммуналке на Большой Бронной никто ничего не слышал.

Рядом — фото Алины Морозовой. Её нашли рабочие у станции Валентиновка на рассвете — тело в канаве, голова разбита. В больнице вскрытие выявило следы инъекции, не назначенной лечащим врачом.

Дальше — ещё пять фотографий. Пять жизней, оборванных за последние две недели. Утопленница в Москве-реке — самоубийство. Падение из окна — несчастный случай. Отравление газом — бытовая неосторожность. Автокатастрофа — пьяный водитель скрылся с места происшествия. Передозировка снотворным — депрессия, вызванная творческим кризисом.

Каждая смерть выглядела случайной, если смотреть на неё отдельно. Но вместе они складывались в картину тщательно спланированной ликвидации. Кто-то методично уничтожал девушек из группы «Гетера», не оставляя следов. Кто-то с достаточной властью, чтобы заставить замолчать свидетелей и закрыть расследования. Кто-то: пока еще неизвестно, кто.

Терняев присел на край стола, закурил. Голубоватый дым поднялся к потолку, где тусклая лампа отбрасывала желтоватый круг света. В этом круге проступали контуры чудовищного механизма, имя которому было «Система». Не та официальная система, о которой писали в газетах и говорили на партсобраниях, а её изнанка — тёмная, беспощадная машина власти, перемалывавшая человеческие судьбы с равнодушием жерновов.

Пепел с папиросы упал на пол, и Терняев машинально растёр его носком сапога. Пепел — вот что осталось от этих молодых женщин. Пепел и фотографии, глядящие с немым укором со стены его кабинета.

Майор знал, на что идёт, начиная это расследование. Знал, что рискует не только карьерой, но и жизнью. Когда в деле замешаны высшие чины государства, а любое неосторожное движение может оказаться фатальным. Но остановиться он уже не мог. Не только из-за профессионального упрямства. Было что-то ещё — то самое чувство справедливости, которое заставляло его когда-то идти в органы, верить в идеалы, бороться за правду. Чувство, которое система не смогла до конца вытравить, несмотря на все годы службы.

Терняев вернулся к столу, взял папку с донесениями агентурной сети. Скудные, осторожные отчёты. Информаторы боялись. Даже самые проверенные агенты уклонялись от прямых ответов, когда речь заходила о даче Кривошеина в Валентиновке и её высокопоставленных гостях. Слишком опасная тема, слишком близко к верхушке власти.

В коридоре послышались шаги — редкие, но уверенные. Кто-то шёл к его кабинету, не таясь и не спеша. Терняев напрягся. Посетители в такой час — редкость. Рука непроизвольно потянулась к ящику стола, где лежал табельный пистолет, но остановилась на полпути. В здании КГБ его не станут убирать так топорно.

Стук в дверь прозвучал коротко и сухо — три удара костяшками пальцев.

— Войдите, — отозвался Терняев, закрывая папку.

Дверь открылась. На пороге стоял Виталий Валентинов — капитан из смежного отдела, с которым Терняев пересекался лишь на общих совещаниях. Погоны тускло блеснули в полумраке. Терняев знал, что именно этот человек опознавал тело Милы Файман в морге.

Лицо Виталия осунулось, скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени. Но в самих глазах горел странный, лихорадочный огонь — не безумия, но той решимости, которая иногда хуже безумия, потому что толкает человека за грань возможного, за пределы инстинкта самосохранения.

— Разрешите, Трофим Игнатьевич? — спросил Виталий, прикрывая за собой дверь.

Голос звучал глухо, словно шёл откуда-то из глубины.

Терняев молча кивнул на стул. Капитан подошёл, но садиться не стал. Вместо этого положил на стол тонкую папку защитного цвета, без надписей и пометок. Обычная папка для внутреннего пользования, каких тысячи ходило по кабинетам на площади Дзержинского. Но что-то в том, как бережно он опустил её на стол, как нервно одёрнул рукав кителя, заставило Терняева насторожиться.

— Это то, что вы искали, Трофим Игнатьевич, — произнёс Виталий тихо, почти шёпотом.

Терняев медленно придвинул к себе папку. На обложке не было ни грифа секретности, ни номера, ни подписи ответственного лица. Пустая папка, словно её содержимое официально не существовало.

— Откуда? — коротко спросил майор, не раскрывая её.

Виталий отвёл взгляд, уставившись в угол комнаты, где в полумраке едва виднелся сейф.

— Лучше вам не знать, товарищ майор. Скажем так, у меня остались контакты в канцелярии после перевода. И не всё уничтожается так тщательно, как предписывают инструкции.

Терняев понял. Секретный архив. Документы, подлежащие уничтожению. Виталий каким-то образом получил к ним доступ — возможно, через старые связи, возможно, подкупив нужных людей. В любом случае, это было серьёзное нарушение, карающееся не просто увольнением — трибуналом.

— Ты понимаешь, что рискуешь? — спросил Терняев, не сводя глаз с папки.

Виталий невесело усмехнулся:

— После Милы? Нет, товарищ майор, я ничем не рискую. У меня ничего не осталось, что стоило бы беречь.

В этих словах было столько горечи, что Терняев на мгновение почувствовал укол совести. Он втянул этого парня в расследование, зная, что тот убит горем. Использовал его боль как рычаг. Но разве был другой путь?

Майор открыл папку, и первый же документ заставил его замереть. Список посетителей дачи Кривошеина в Валентиновке за последние полгода. С датами, временем прибытия и убытия. С пометками о сопровождающих лицах. С указанием номеров машин. Официальный отчёт наружного наблюдения, подписанный начальником второго отдела госбезопасности. И среди фамилий — заместитель Маленкова Сурков А.П., начальник его секретариата Пронин В.М., личный помощник Дорошин Н.И. — не менее восьми визитов каждый, всегда в сопровождении одного и того же водителя с пропуском особого образца.

Дальше — подробный отчёт о том, что эти люди запрашивали для своего патрона. Кого рекомендовали приглашать на «литературные вечера». Какой коньяк следовало держать в запасе. Какие пластинки должны были играть в гостиной. И самое важное — какие темы передавались наверх после этих встреч: расстановка сил в ЦК, планы на смещение Хрущёва, перераспределение влияния в силовых структурах.

Документы были подлинными. Штампы, подписи, печати — всё настоящее. Это был не слух, не домысел агентуры, а официально зафиксированная информация, которая почему-то не получила хода. Или была специально похоронена в архивах.