Репутация - Сара Шепард

Я чувствую, что вся моя жизнь разваливается на куски, от нее ничего не остается. Что нам теперь делать? Что я вообще могу ей сказать? Это самый ужасный поворот, хуже и быть не могло. Никакого урока из него не вынесешь. А приговор – любой – разве может он быть справедливым? Случилось нечто страшное, ужасающее, то, чего я не могу до конца осознать… Это был импульсивный поступок испуганного ребенка. И теперь моя доченька, моя девочка пропала навсегда. Одно дело, если в тюрьме оказалась бы я, но совершенно другое, если это одна из моих дочерей. Я не могу, не должна допустить, чтобы такое случилось.

– Я пойду за тебя, – хриплым шепотом говорю я ей. – Скажу, что я это сделала. Тем более, в полиции так и думают. Все с удовольствием поверят.

Уилла хмурится.

– Но на ноже не твои отпечатки. Должен быть другой выход.

Во мне закипает раздражение. Да кто здесь станет обращать внимание, что в версии концы с концами не сходятся? Им лишь бы закрыть дело, всех это устроит. А мне нужно спасти дочь.

– Нет. Это единственный выход.

– Я возьму вину на себя.

Отец немного приподнимается в постели и смотрит прямо на нас. Меня передергивает, словно судорогой, – последние несколько часов папа находился словно в забытьи, я и не думала, что он нас слышит. Но сейчас он смотрит на нас, и взгляд у него ясный, совершенно осмысленный. Лицо даже не такое бледное, к нему вернулись краски.

– Я возьму вину на себя, – повторяет папа. – Скажу, что это сделал я.

Я не понимаю.

– Ты?

– Ты же слышала, что сказал врач. Мне осталось совсем немного.

– Но… – Уилла потрясена. – Нет, папа. Нет.

– Не нужно, – перебиваю я сестру. – Даже не думай. Это нелепо.

– Меня не посадят. – Он с трудом дышит, задыхается. – Я умираю, девочки. Какая уж тут тюрьма?

Как ни странно, у папы почти озорной вид, когда он говорит это. Я не нахожусь, что сказать.

– Нет, папа, – я мотаю головой. – Я не дам тебе взять на себя убийство, которого ты не совершал. Это абсурд.

– Это разрушит твою репутацию, – подает голос и Уилла.

Он только отмахивается, но в его голосе внезапно звучит раскаяние.

– Что это за отец, если он не знает, что с его дочерью случилось нечто ужасное? Что с его внучками что-то происходит? Вы – моя репутация.

– Папа, – Уилла закрывает глаза, – прекрати.

– Это правда. Много лет Олдрич был для меня важнее всего, и из-за этого я упустил из виду собственных детей, не заботился об их безопасности. – Он садится немного повыше и продолжает: – Позвольте мне сделать хотя бы это. Позаботиться, защитить вас. Это меньшее, что я могу для вас сделать.

Аврора тоненько вскрикивает. Уилла смотрит на меня, как бы спрашивая: как нам его остановить? По щекам у меня текут и текут слезы. У папы умиротворенный вид – он, кажется, доволен принятым решением. Все произошло слишком быстро – мы только что узнали о скором прощании, а теперь вот – о жертве, которую он готов принести ради нас.

Подойдя к Авроре, кладу руку ей на плечо. Я очень боюсь и не хочу преждевременно ее обнадеживать, ведь еще даже неизвестно, сработает ли папин план. Меня раздирают противоречивые чувства, я не знаю, что делать, позволять ли ему проходить через все это. Дрожа всем телом, Автора прижимается ко мне. В тюрьму она, возможно, не попадет, но ей предстоит жить с этим до конца жизни – так же, как Уилле с воспоминаниями об изнасиловании.

А это наказание, как мне кажется, стоит любой тюрьмы.

Эпилог

47

Лора

Пятница, 12 мая 2017

Утро Дня матери выдалось такое теплое, солнечное и радостное – просто прелесть. В последний День матери – он примерно пришелся на середину моей беременности – я, проснувшись, увидела, что все занесено снегом. Шесть дюймов снега! Мы с Олли все равно отправились на пикник, как планировали. Расчистили лопатами пятачок на газоне у Консерватории Фиппса[13], пили сидр, удерживая стаканы замерзшими пальцами, и снежинки бесшумно падали на мой уже заметный животик. Мы оба были счастливы и почти не обращали внимания на погоду.

М-да. Если честно, вряд ли это правда. Не были мы счастливы. Я тряслась от страха. А Олли тихо, не подавая виду, злился.

Но сегодня другое дело – сегодня мой первый официальный День матери как настоящей мамочки. И сейчас, садясь в машину и слушая, как Фредди на заднем сиденье пытается схватить висящую перед ним игрушку, я чувствую, что мой мир наполнен светом и жизнью. Я ценю полученный дар. И понимаю, что, если бы все сложилось по-другому, у меня вообще не было бы сына. А меня самой могло не быть среди живых.

Тот день, когда полиция остановила меня на шоссе, до сих пор продолжает сниться мне в кошмарах. Копы усадили меня в свою машину, а Фредди унесли в другую, которая ехала за нами следом. Я умоляла позволить мне ехать с ним, но они не слушали. Всю поездку меня трясло от ужаса и душевной боли. Я чувствовала, что Фредди там плачет, его крик тысячью острых игл впивался мне в кожу. А еще я была в ярости. Какой врач мог осмелиться подписать эту фальшивку, заключение о том, что я представляю опасность для своего ребенка? Долго ли Олли вынашивал эти планы и готовил такой выпад против меня? Что, если он оформит единоличную опеку над моим сыном? Вот что в тот момент пугало меня больше всего – мой ребенок может остаться один на один с человеком, который способен убить.

Возвращение в Питтсбург было настоящей пыткой. Наконец, мы добрались до отделения в Блу Хилл, меня отвели в тесную комнатку для допросов и велели ждать. Я изо всех сил напрягала слух, пытаясь расслышать плач Фредди, но стояла могильная тишина. Когда в комнату зашел полицейский узнать, не принести ли мне попить, я бросилась к нему с мольбами. Я еще кормлю ребенка грудью, объясняла я. Ему нужно поменять памперс. Он напуган, оставшись без меня.

Но никто меня не слушал. Я сходила с ума от тревоги, это была настоящая паранойя. Сначала я ждала, что ко мне вот-вот придут с извинениями в ошибке, но вскоре накрутила себя так, что уже не верила, что