Мальчик по имени Хоуп - Лара Уильямсон

В моей голове проносятся десять миллионов мыслей, но главная из них – «БЕЖАТЬ»! Мальчишка несется на меня, размахивая руками, как крыльями мельницы. Он приближается, и я вижу, что на вид ему лет пятнадцать, а еще он одарен сложением, как у бульдога. С тем лишь отличием, что бульдог должен быть сделан из кирпича.

Я мчусь ему навстречу, как Гермес в крылатых сандалиях. Скорость на моей стороне: я просто пробегу мимо этого мальчика Руки-Лопасти. Мои кроссовки мелькают так быстро, что их очертания сливаются в одну сплошную линию. Я уже добегаю до середины гравийной дорожки, и тут мальчишка пальцем ноги задевает за мою лодыжку. Он теряет равновесие, и как раз вовремя: мой живот издает «Уф!», и я уже не Гермес, а мальчик со сломанными крыльями.

– Папарацци-папарацци-папарацци, – быстро выкрикивает он.

Я, признаюсь, впечатлен: скороговорка та еще.

Сглотнув, я снова пускаюсь в бегство. Вспрыгнув на батут, я спешно скачу вверх-вниз; в последнем прыжке я оказываюсь выше забора, перепрыгиваю на другую сторону и приземляюсь на мусорный бак. Я соскакиваю на землю и полубегу-полухромаю по переулку к Суоллоу-стрит.

– Лузер, – кричит мне вслед мальчишка, и я слышу звук от удара: он пнул забор.

Все, чего я хочу, это добраться до Холма скейтбордистов. Я забыл про боль и несусь сквозь лес, не останавливаясь и не оборачиваясь поглядеть, бежит ли Руки-Лопасти за мной. Нахожу место, где спрятал свой скейт, вытаскиваю его из зарослей ежевики и лечу по лесу, зажав доску в руках. Достигнув опушки, я набираюсь храбрости и оборачиваюсь. Мальчишка за мной не побежал. С коротким стуком скейт приземляется на дорожку, я вспрыгиваю на него и со свистом качусь вниз по Холму скейтбордистов. Спасибо выносливым подшипникам! У самого подножия я ныряю головой вниз и приземляюсь носом прямо в высокую траву.

Там я и лежу целую вечность, повторяя в голове один и тот же вопрос: мой папа – это и его папа?

Заиндевевшие травинки щекочут мне щеки, и весь город тоже кажется обледеневшим. Я-то думал, что я – единственный мальчик в мире, который может назвать Малкольма Мейнарда своим отцом. Я слышу у себя в голове слова мальчика Руки-Лопасти, а на горизонте плывут темные рыхлые облака. Я нашел папин дом. Операция «Баскервиль» увенчалась успехом. Одна слеза вырывается на волю, стекает по щеке и просачивается в землю. Мне кажется, я просто гений. Еще одна слеза следует за первой. Мне кажется, я непобедим. Третья слеза течет по проторенной дорожке. Мне кажется, мне одиноко.

Через час я обнаруживаю, что лежу под одеялом. Понятия не имею, какие шаги я предпринял, чтобы тут оказаться. Фосфоресцирующие звезды освещают потолок – пять остроконечных маяков счастья. Мне больно на них смотреть, и я закрываю глаза. Когда мама пришла домой с работы, она прокричала нам на второй этаж, что принесла немного просроченного печенья, которое уже нельзя продавать. И даже тогда я не вышел из комнаты. Этой ночью мне опять снится Пэрэдайс-Пэрэйд. Это тот же самый сон: я стою под папиным деревом. На этот раз медаль святого Гавриила стала луной, а опадающие листья – рубинами. Поначалу я ловлю их, но они разбиваются и рассыпаются вокруг, как лепестки кроваво-красной розы. Они одеялом покрывают землю, а потом продолжают падать, пока не доходят мне до колен и выше, до пояса. Я оступаюсь и падаю в алую реку; на поверхности остаются лишь мои пальцы. Когда появляется рука, мое сердце наполняется надеждой. Кто-то хватает мои пальцы и тащит меня наверх. Я просыпаюсь с мыслями о папе.

– Вот и чудище явилось, – говорит Грейс, запихивая в рот тост. – Ну и видок у тебя.

Мама вскидывает глаза, но быстро отводит взгляд. Ее пальцы обвиваются вокруг чашки со свежезаваренным чаем. Она не спеша его прихлебывает:

– Что, тоже нездоровится?

Я пожимаю плечами и сажусь за стол.

– Я, наверное, съела что-то не то, – говорит мама. Небольшой вулкан ширится у нее в груди, и она прикладывает кулак ко рту. Воздушный вулкан извергается. – Ой, извините.

Я сыплю остатки шоколадных хлопьев в миску и мысленно вычеркиваю из списка. Святой Гавриил ни в жизнь не раздобудет мне бассейн с этими крошками.

– Слишком много печенья, – вздыхает мама. – Знала же, что не надо съедать всю пачку.

Лицо у мамы цвета дельфиньих плавников. Если приложить мой серый школьный джемпер, то вы ни за что не догадаетесь, где заканчивается джемпер и начинается мамина кожа. Мама болеет так редко, что я удивляюсь, когда она говорит, что ей надо полежать перед сменой в супермаркете. Я спрашиваю, чем ей помочь; мама улыбается и говорит, чтобы я заглянул в ее сумочку. Там где-то были таблетки от желудка. Не против ли я принести ей одну и стакан воды, чтобы запить?

– О, мистер Подлиза с Подлизьей улицы из города Подлизовска, – комментирует Грейс, как только мама исчезает на втором этаже.

Да она просто завидует, что ей первой не пришло в голову спросить, чем помочь. Теперь я стал золотым ребенком.

Я показываю язык, а Грейс скрежещет:

– Фу, блевотина шоколадная.

Мамина розовая сумка в блестках аккуратно приткнулась под вешалкой с куртками. Я расстегиваю молнию и заглядываю внутрь. Это как обнаружить одну из загадок мироздания. Я похож сейчас на того чувака, который первым наткнулся на гробницу Тутанхамона^[11]. Что же я тут обнаружу? Может, сокровища? На первый взгляд ничего примечательного: ни радиоуправляемого вертолета, ни фингерборда, ни, разумеется, карамельного ассорти. На самом дне лежит аккуратно сложенная страница. Это рекламный опросник, вырванный из журнала о здоровье; его выпускает наша местная больница, «Роял Принцесс Юниверсити Хотел». Я знаю, что плохо читать то, что тебе не предназначено, но так уж вышло. В нашем доме есть место лишь для одного святого, и оно уже занято святым Гавриилом. Итак, первый вопрос.