Враг из прошлого - Валерий Гусев

В этот вечер Матвеич не стал продолжать свой рассказ про Окаянного Ганса. Он почему-то часто задумывался, хмурился и время от времени что-то ворчал себе под нос.

Алешка тоже был молчалив и все поглядывал в окно, за которым природа укладывалась спать.

А я не страдал задумчивостью. Нарезал небольшими кусочками черный хлеб, поджарил его в подсолнечном масле. Надавил чесночок, смешал его с майонезом и выложил по кучке на каждый гренок. И позвал «задумчивых» пить чай.

Несмотря на свою озабоченность, они вмиг смели всю горку гренков и вопросительно посмотрели на меня.

– Маловато было, – намекнул Алешка, а Матвеич его поддержал.

– Кушать надо умеренно, неторопливо и вдумчиво, – напомнил я. – Особенно перед сном.

– Федор Матвеич, мы ему отомстим!

– А как? – Матвеич растерялся.

– А очень просто. Я там урюк… то есть укроп посеял. Вот как он вырастет, как мы его соберем, килограммов сто…

– То что? – спросил Матвеич.

– Мы его весь съедим, а Димитрию не дадим.

– Килограммов сто, говоришь? – Матвеич призадумался. – Мне столько укропа не съесть. Я все-таки не корова.

– А я вам помогу. Я свои пятьдесят маме отвезу. Она съест.

– Знаешь, Леш, – осторожно начал Матвеич, – твоя мама, она очень симпатичная женщина. Она совсем не похожа…

– На корову, что ль? Папа называет ее ласточкой. А она говорит: «Отец, это уж слишком».

Пока они там выясняли, чем корова отличается от ласточки и сколько кэгэ укропа они могут съесть за ужином, я собрал посуду, отнес ее на кухню, помыл и сказал, что иду спать.

– Он устал, – пояснил Алешка Матвеичу. – Он всегда, когда что-нибудь натворит, сразу спать ложится. Чтобы не попало.

Вообще-то это Алешкина привычка. Он знает, что мама никогда из папиных рук не примет его офицерский ремень, если он уже заснул. Лешка заснул, конечно, а не папа. Впрочем, какая разница. Важен ведь результат.

Ладно, я завтра утром сварю им овсянку. «Не угодно ли, сэр?» Только вот куда ее потом девать? Они съедят, морщась, по чайной ложке, а что я буду делать с целой кастрюлей каши? Ведь собаки у нас нет. И поросенка тоже.

Утро вечера мудренее… Сказал кто-то и быстро уснул. Я так и сделал. И никто мне не мешал. Только время от времени кто-то подходил босиком к окну и шептал: «Так, огонек горит… Так, теперь он погас… А спать хочется…» И длинный зевок со звонким лязгом зубов. И потом еще, что-то вроде ворчания Бабы-яги: «Сам улегся на мягкой раскладушке, а младший брат – на деревянном сундуке. И еще голодом морит…»

Едва я отвернулся к стенке, как кто-то дернул меня за ухо.

– Пошли!

Я открыл глаза. Было уже утро. В окно заглядывало солнце, а возле моей раскладушки приплясывал босыми ногами Алешка. От нетерпения. В одной руке у него был лист бумаги, в другой – авторучка. А чем же он меня за ухо дернул?

Спустив ноги на пол, я зевнул от всей невыспавшейся души и спросил недовольно:

– Куда пошли? В школу?

– Тебе бы только учиться! – возмутился Алешка. – Других интересов у тебя нет! А кто капкан будет проверять?

– Почтальон Печкин, – я еще не проснулся. – Какой еще капкан?

– Мокрый!

Тут я вспомнил, что Алешка зачем-то поливал тропку за калиткой. И он еще загадочно сказал: «Днем – лужа, вечером – грязь». А что тогда утром? Сто кэгэ укропа?

– А который час? – спросил я и опять зевнул во всю ширь.

– Уже поздний, Дим. Полшестого. Вставай!

Я нашарил под раскладушкой тапочку и запустил ее в Алешку. Он увернулся, и тапочка глухо стукнулась в стену. Точнее – прямо в штурвал.

– Эй там, наверху! – раздался снизу голос Матвеича. – А ну не баловать со штурвалом.

Я открыл рот, Алешка захлопал глазами.