Кошмар с далекой планеты - Эдуард Веркин

– Интересно, почему он не развернул типовую виллу? – спросила Аврора.

– Странный вопрос, милочка, – я пнул стену амбара. – Даже неуместный. Какой же настоящий художник будет ставить себе типовое жилище? Он должен построить его сам, собственноручно. Как тот мост с крокодилом. Огнем и мечом, как говорится. То есть топором и долотом. Ты знаешь, Аврора, что такое долото?

– Знаю, – ответила Аврора. – Долото – это ты.

– А ты тогда стамеска, – огрызнулся я. – Стамеска Сон, враг мирового порядка. Что делать будем, Стамеска?

– Внутрь зайдем, Долото.

Я пнул ворота, и мы проникли в этот храм искусства, в этот сарай в стиле рококо, люблю я рококо, оно будит фантазию.

Внутри конюшня конюшню не очень напоминала, хотя устройство имела самое грубое. Честно говоря, я раньше никогда не бывал в помещениях, в которых с такой силой проявлялась бы первобытность. Нет, мы, конечно, реконструировали, но это все было как-то не так… А вот в коттедже Деревянского все как в Средних веках просто. Земляной пол, очаг из круглых камней, тренога с котлом, стол, вырезанный из большого куска дерева, стул, вырезанный из куска дерева поменьше. Койка из деревянных брусьев с какими-то шкурами. Или с сухим лапником, что-то такое. Страшное. Даже не страшное, а… Чужое. Дремучее. Нечеловеческое.

Под потолком на цепях квадратные брусья. Зачем-то.

Впрочем, художник – он и не совсем человек, я уже говорил, так сразу и не поймешь, что ему надо. Может, эти брусья ему в самую радость. Хотя имелось и кое-что тонкое. Флейта. Пылающая матовым серебром, с механическим усилителем, похожая на старинное фантастическое оружие.

– Хорошо, хоть не баян, – я кивнул на инструмент. – Устал я как-то от баянистов в последнее время.

Аврора не услышала, брезгливо вытянула мизинец в направлении лежбища, промычала:

– Это… это как…

– Нары, – ответил я. – Это называется нары.

– Да… Как он тут жил…

– Счастливо. Крыша есть, стены есть, огонек горит, что еще человеку для счастья надо? Только верная боевая подруга!

Я ткнул Аврору в бок, но она не поняла шутки, слишком потрясена была.

– Непонятно… – Она оглядывала берлогу по второму разу. – Непонятно совсем, где картины…

Никаких картин по стенам не наблюдалось.

– У меня имеется несколько вариантов, – сказал я. – Во-первых, он мог свои работы уничтожить.

– Как?

– Ну, ты сама ведь знаешь как. В огонь. Сидит, рисует-рисует, потом вдруг бах – и творческий кризис! Коллапс даже. Он хватает все свои шедевры – и варит на них суп. Уху. Или харчо, допустим. Но не ест, а с утеса выплескивает, как Гоголь. Во-вторых, и наиболее вероятных, он просто так ничего и не нарисовал. То есть не написал. Сидел себе, смотрел на деревья, на гребни волн. И ничего не делал. Или ногти грыз на ногах, художники – они ведь все йоги. В-третьих, он мог сорваться отсюда заранее.

– Что?

– Заранее. Знаешь, какой у художников нюх?

Я понюхал воздух.

– Зверский у них нюх, – сказал я. – Чуют все. Вот ты знаешь, что все до одного художники, плывшие на «Титанике», спаслись?

– На чем плывшие? – не поняла Аврора.

– На «Титанике». Хотя не важно, это гордое имя тебе ничего не говорит… Так вот, все художники спаслись. Они заранее почувствовали, что корабль идет ко дну и дружно заняли места в шлюпках. Не сомневаюсь, что Деревягин…

– Деревянский, – поправила Аврора.

– Ну да, Деревянский. Не сомневаюсь, что он удрал. Одним из первых. Еще до того, как эти твари размотали Монмартр. Ну, или после. Может, он сам заразился…

– Да…

– Вот тебе и да. Что теперь?

– Теперь…

Аврора выглянула наружу.

– Теперь, кажется, дождь.

И ударил дождь.