Мальчик, который плавал с пираньями - Дэвид Алмонд

Достоевски любуется рыбками. Молодец, парень! Выбрал так выбрал! Красотки! Он долго нахваливал Стена, но вдруг осёкся.

– Ты слышал, что я несу? – с удивлением спросил он. – Восторгаюсь золотыми рыбками! Ещё три дня назад мне бы такое во сне не приснилось! А тебе?

Стен пожимает плечами.

– Нет, пожалуй, – соглашается он.

– Ты странный, – говорит Достоевски, всматриваясь в лицо Стена.

– Я?

– Ты, кто ж ещё. Ты, малой, на меня как-то… влияешь, что ли… – Он лихо вскрывает бутылку пива и пьёт большими глотками.

За день небо раскалилось, как огненная печь, но вот оно начинает темнеть, густеть… Достоевски говорит, что «Утиную охоту» и прочие мелкие аттракционы с наступлением сумерек проще закрыть – всё равно никакого дохода. По вечерам народ ищет острых ощущений и ярких огней. Люди хотят визжать на «Музыкальном экспрессе», орать и выть на «Американских горках», шарахаться от призраков в «Доме с привидениями», обмирать от ужаса у «Стены смерти». Они хотят кружиться и кружиться – до умопомрачения, хотят падать камнем и взмывать в небо. Душа их просит разгула, жирных бургеров и пряных соусов.

Достоевски сидит на ступеньке автоприцепа. Рядышком сидит Стен. На небо как раз выкатывается луна: она освещает ярмарку, и огни становятся ярче, а музыка громче – разливается во всю ширину ночи.

Стен рассказывает о встрече с Панчо Пирелли.

– Значит, верно, – бормочет Достоевски. – Он вернулся.

– А что у него за шоу? – спрашивает Стен, но Достоевски качает головой.

– Лучше сам, своими глазами увидишь. Прямо завтра и сходи.

– Он говорил со мной, мистер Достоевски.

– Это большая честь, Стен.

– Сказал, что ждал меня.

– Он? – Достоевски ерошит волосы Стена. – Я тоже.

– Что тоже?

– Мне тоже показалось, что я ждал именно тебя, Стен. Вот увидел, как ты уток этих несчастных чистишь, как рыбок в речной воде спасаешь, и понял: тебя мне Бог послал. Сразу понял. – Достоевски усмехается. – А, может, я свихнулся? Но и ты хорош… Странный ты парень, говорю тебе – странный.

Некоторое время они сидят молча, просто глядят на луну.

– Вот это и есть радости кочевой жизни, – говорит Достоевски.

– Что – это? – спрашивает Стен.

– Да самые простые вещи, Стен. Вот так сидеть ночью под луной, на ступеньках прицепа. Только, говорят, долго смотреть на луну вредно. Спятить можно в два счёта. Так что под луной лучше долго не сидеть.

– Я слыхал, – говорит Стен.

– Веришь? – спрашивает Достоевски.

Стен пожимает плечами. Он и в самом деле не знает, чему верить, чему нет.

– А другие наоборот говорят, – продолжает Достоевски, – мол, лунный свет – самое милое дело. И капелька безумия никому не повредит. Как тебе такая мысль, Стен? В это веришь?

Стен задумывается. О мире, о себе, обо всех странностях последних дней, обо всём, что видел. Он смотрит в небо, в космос. Представляет, как этот космос длится и длится – к звёздам, за звёзды, далеко-далеко. И понимает, что этим мыслям тоже никогда не будет конца.

– Ну? – шепчет Достоевски. – Как насчёт капельки безумия?

Лает собака. А ещё где-то поёт женщина – она выводит прекрасную щемящую сердце мелодию, которая удивительным образом перекрывает ярмарочный гул и ор. Она сильнее, ею полнится воздух.

– По-моему, эта капелька и без того у каждого имеется, – говорит Стен. – Хочет человек, не хочет, никто его не спрашивает.

Достоевски кивает. Он смотрит на Стена с нежностью и уважением.

– Ты прям мудрец, – говорит он.

А потом они просто сидят рядом, улыбаются и подставляют лица луне – пусть себе льёт на них безумие. Не повредит.