Лето на Меркурии - Анна Антонова

Прозвенел звонок, а литераторша все не появлялась. Уже раздались первые робкие предложения забить на это дело и пойти куда подальше, но тут дверь распахнулась. Но появилась на пороге вовсе не литераторша, а Татьяна Дормидонтовна.

– Пойдемте в актовый зал, – хмуро сказала она.

– Что? Зачем? – повскакивали мы.

– Быстро, – не отвечая, скомандовала классная.

Видеть ее такой было непривычно, так что мы уже без долгих разговоров собрали вещички и потопали в указанном направлении.

Похоже, в актовом зале собралась вся школа. Все спрашивали друг у друга, в чем дело, но никто ничего не понимал и вразумительно ответить не мог.

– Война, что ли, – раздался чей-то тонкий голос.

На него же зашикали, замахали руками. И тут на сцену поднялась Римма.

– В нашей школе произошло вопиющее и крайне возмутительное событие! – трагически провозгласила она.

Ну слава богу, «в нашей школе». Значит, все-таки не то, что кто-то там предположил. А у нашей директрисы любая мелочь вопиющая и возмутительная. Но что могло случиться, чтобы по этому поводу в актовом зале собираться?

– Какие-то… – она сделала паузу, подобирал слово, – негодяи расписали стены и дверь кабинета истории неприличными надписями и рисунками. И разбили там окна.

Зал загудел, то ли возмущенно, то ли восхищенно.

– Считаю, что заниматься в такой школе недопустимо, – продолжала директриса. – Так что на сегодня занятия отменяются.

– Ура! Круто! – тут же завопили в зале. Народ повскакивал с мест и с радостными воплями повалил к выходу.

Я сидела прямо, словно меня вжало в спинку жесткого неудобного кресла турбулентностью. Единственный нормальный препод во всей школе! Не орет, не истерит, не заставляет тупо пересказывать учебник… Интересно, они, дебилы, которые это сделали, в институт поступать не собираются? А почему, собственно, я решила, что это кто-то из старших классов? Ой, что-то у меня в мозгах совсем помутилось – историк только в старших классах, кажется, и преподает…

А Римма хороша! Неужели она всерьез рассчитывала, что отпустить с уроков – это наказание? А может, ей казалось, что всем станет стыдно, мы возмутимся и закричим: «Нет, нет, мы хотим учиться!» Да если бы она хотела, чтобы кто-то на самом деле что-то понял, надо было заставить все это дело убирать! А заодно и остальную школу отдраить, устроить массовую генеральную уборку. Да еще и стекла заставить самим вставить. Вот тогда бы мы, может, что-нибудь и поняли…

Хотя, наверное, директриса не хочет, чтобы мы любовались на «неприличные» надписи и рисунки. Так что все как раз крайне педагогично…

– Пошли, – дернула меня Ирка, словно прочитав мои мысли. – Посмотрим, что там за надписи.

Как оказалось, неумеренным любопытством отличались не только мы – народ тоже ломился отнюдь не в сторону выхода, а вверх по лестнице. И напрасно – вход на третий этаж был надежно перекрыт. Да не какими-нибудь там банальными дежурными по школе с красными повязочками на рукавах, а школьными охранниками.

Так и не полюбовавшись на интригующие надписи, мы вместе с толпой вышли во двор и удовольствовались видом на окна, которые и в самом деле оказались разбиты. Все три. Бедный историк…

Кстати, а где он сам? В зале я его не видела, да и вообще… Вообще, конечно, трудно представить его в таком расстройстве, что не смог вести уроки и попросил выгнать всех из школы. Неприятно, да. Но отмена уроков – наверняка Риммина затея, вполне в ее духе.

Где же Яблоков? Может, уволиться решил? От этой мысли стало совсем тошно, и я ее сразу отогнала. Да нет, не мог он. Это ж не какая-нибудь истеричка, а наш Яблоков. На моих глазах еще никому не удавалось вывести его из себя, да и не на моих, думаю, тоже. Он никогда не повышал на нас голос, но это почему-то действовало куда лучше, чем крики и вопли.

Как-то в девятом классе, когда концентрация дебилов еще значительно превышала предельно допустимые нормы, они довели до слез училку по русскому Ольгу Владимировну. В классе повисла мертвая тишина, а она плакала у окна, отвернувшись спиной. А потом, всхлипывая, диктовала упражнение…

Нет, это явно не про историка. Двоечники и прочие хулиганы боятся и ненавидят его без всяких истерик. И вот решили достать по-другому… Стоп. Какая-то очень неприятная мысль пришла мне в голову, но додумать ее я не успела.

– Ну что, куда пойдем? – спросила Ирка. – Может, еще раз на «Магию»?

– А она еще идет? – удивилась я.

– Угу, где-то на окраине.

– Нет, Ирк, извини, не могу, – с сожалением отказалась я.

– Ну и ладно! – надулась она. – Одна схожу!

Ирка обиделась и ушла, но сейчас мне было не до того. Я без особой надежды прошлась по двору, высматривая Ромку, и с огромным удивлением обнаружила его в компании Смирнова! Они вполне мирно общались, время от времени поднимая глаза на разбитые окна третьего этажа.

Здраво рассуждающий внутренний голос пытался меня остановить, но я задвинула его советы куда подальше и решительно направилась к новым друзьям.

– Привет! – как можно беззаботнее сказала я.

Они обернулись и переменились в лице. Или у меня мания величия? Но Смирнов тут же торопливо бросил:

– Ладно, пока, – пожал Ромке руку и быстро пошел к выходу со двора.

– Привет, – только после этого ответил Орещенко.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

Он пожал плечами:

– А что тебе рассказать?

– Про это, – я кивнула на разбитые стекла, которые, впрочем, уже начали вынимать из рам.

– А при чем тут… – вскинулся было он, но опомнился и закончил нарочито спокойно: – Я к этому не имею никакого отношения.

– Уверен? – прищурилась я.

– А ты, я вижу, не уверена?

– Ты о чем со Смирновым разговаривал? – тоже вопросом ответила я. – Перенимал опыт? Тоже теперь будешь меня посылать?

– У тебя мания величия, – он неожиданно подтвердил недавно поставленный мною самой себе диагноз. – Думаешь, больше и поговорить не о чем?