Дорога уходит в даль... В рассветный час. Весна - Александра Бруштейн

Но довольно витать в облаках мечты – надо отправляться в институт.

…Выхожу на улицу. Часовщик Свенцянер – не воображаемый, а живой – стоит на пороге своего магазинчика и равнодушно-вежливо раскланивается со мной. «Чудный старик! – думаю я, окончательно смешав мечты и действительность. – Как он хорошо играет свою роль!» И, поравнявшись со Свенцянером, я смотрю на него пронзительно-выразительно. «Спасибо вам, – думаю, – чудный Свенцянер! Вы помогли мне убежать от жандармов!..» Свенцянер, конечно, смотрит на меня как на сумасшедшую.

Придя в институт, я увожу Маню для секретного разговора в «Пингвин».

– Маня, ты читала такую книгу: «Андрей Кожухов»?

Маня отвечает не сразу. Она смотрит мне в глаза, словно раздумывает: можно отвечать откровенно или нельзя? Ну конечно, можно: я своя, я друг.

– Читала, – отвечает Маня. – И ты?

– Да… Маня, какие люди! Ох, какие люди!

– Кто дал тебе книжку?

– Из «летучей библиотеки»… А тебе?

– Мне Матвей давал, мой брат. Он тоже из «летучей библиотеки» брал.

– А есть там еще и другие книжки? Ты читала их, Маня?

Маня снова отвечает не сразу.

– …Только знаешь, Шура, о таких вещах…

– Знаю, знаю! – отмахиваюсь я. – Слава богу, не маленькая, где не надо, там не сболтну!.. Маня, я бы хотела перечитать все, какие только есть! Знаешь, я прочитала «Кожухова» ночью и стала сама не своя!

В коридоре, перед концом большой перемены, ко мне неожиданно подходит Зоя Ганнибал. Она из последнего класса, выпускница… Что ей может быть нужно от меня, пятиклассницы?

Зоя Ганнибал у нас самая красивая ученица. Глаза, ротик, носик – все как у красавиц, нарисованных на обертках березового крема «Энглунд» для белизны кожи. Впрочем, носиком своим Зоя Ганнибал не совсем довольна – какоето, считает она, есть в нем еле заметное утолщение. Для того чтобы исправить этот недостаток, Зоя на ночь надевает на носик шпильку – так и спит с зажатым носиком! Кто-то, вероятно в шутку, предложил Зое вместо шпильки надевать на носик деревянный зажим, каким укрепляют на веревке белье, развешанное для просушки. Зое очень понравилась эта мысль, и она умоляет всех приходящих учениц принести ей такой деревянный зажим, чтобы надевать его на носик… Может быть, она и меня хочет попросить об этом?

Зоя Ганнибал уводит меня в «Пингвин» и там, глядя мне в самую печенку своими глубокими глазами, спрашивает:

– Вы Шура? Да, да, я знаю! Вы Шура!

Отвечать на это мне нечего – я ведь и в самом деле Шура. Но что ей от меня нужно? И какое имеет значение, Шура я или Мура?

– Шура! – продолжает Зоя. – Вы прэлэстная, да?

Еще того не легче!

– Не знаю… – отвечаю я с самым глупым видом. И правда, откуда я знаю, «прэлэстная» я или нет?

– Нет, нет! Вы прэлэстная, прэлэстная! – капризно настаивает Зоя и даже топает ножкой. – Вы прэлэстная, и вы исполните мою просьбу. Да?

Она протягивает мне письмо в розовом конверте. От письма пахнет духами. На конверте написано:

Местное

Его Высокоблагородию

Леониду Ивановичу

Корнееву

Георгиевский пр., дом Монтвилл

– Что мне с этим делать? – недоумеваю я. – Письмото ведь не ко мне?

– Ну конечно, не к вам. Какая вы смешная! Просто комик!

– Так что же мне с ним делать?

– Ох, недогадливая… Вам на-а-до, – тянет Зоя нараспев, – взя-я-ять письмо, хорошенько спря-я-ятать его, чтобы «синявки» не увидали! Потом выйти на у-у-улицу и опустить письмо в почтовый ящик… Вот и всё!

Прячу письмо в карман. Поручение мне не нравится. И папе я про это не расскажу. Он рассердится на то, что мне, как пуделю, дают поноску: «На́, пудель, неси в почтовый ящик!» И я, пудель, несу…

Зоя Ганнибал видит, что я недовольна. Ей хочется доказать мне, что исполнить ее поручение – доброе дело.

– Шура, если бы вы знали, как я его люблю! Он красавец! И когда в шубе – красавец, и в летнем пальто, и в цилиндре, и в фетровой шляпе…

– Он ваш жених?

– Ой, что вы! – Зоя машет руками. – Я с ним даже не знакома. Просто увидела из окна и влюбилась. Страшно влюбилась! И… мечтаю! Вот он приходит домой обедать – я, его жена, в кружевном капоте, говорю ему лукаво: «А я тебе приготовила сюрприз: твое любимое блюдо». А он смеется: «Я тоже приготовил тебе сюрприз – твое любимое». И подает мне дивную брошку! Брильянтовую! – Помолчав секунду, Зоя продолжает мечтательно: – Я всегда смотрю на него из окна, когда он идет со службы. Как-то он с дамой шел под ручку, можете себе представить, какой негодяй! Я, как увидела, вся затряслась! Ужас, какая я ревнивая, Шура!

– Как Пушкин… – вдруг вспоминаю я. – Пушкин ведь тоже был Ганнибал.

– Какой же он Ганнибал, если он Пушкин! – смеется Зоя над моей глупостью. – Вы что-то путаете, Шурочка.

Зоя не знает, что Пушкин был из рода Ганнибалов, что в его жилах была негритянская кровь. Ничего она не знает… Ну и я тоже хороша! С кем вздумала равнять Пушкина!

В общем, обычное развлечение наших пансионерок-старшеклассниц. В закрашенных окнах дортуаров они выскабливают маленькие кружочки – величиной с двугривенный. И смотрят сквозь эти кружочки на большой мир. Кто как одет, кто красавец, кто урод, влюбляются в проходящих по улице мужчин. Если удается узнать имя, отчество и фамилию, пишут этим незнакомцам письма…

– Вы не подумайте… – словно оправдывается Зоя. – Я своей фамилии не подписала. Все-таки я не кто-нибудь: Ганнибалы – старинный дворянский род. Я подписалась знаете как? «Любящая вас до гроба прекрасная незнакомка». Правда, красиво?

«До гроба» она любящая! Понимает она, что́ такое любовь, да еще до гроба!

В этот же день мне закатывает скандал другая любительница таинственности – Меля Норейко.

Перед уроком она подходит к моей парте и бросает мне торжественно и мрачно:

– Я с тобой больше не водюсь!

Я отвечаю ей в тон – мрачно и торжественно:

– Я этого не переживу!

Вокруг нас собираются девочки.

– Ты врунья! – продолжает Меля. – Что ты мне наболтала про птицу киви-киви, про тирли-тирли из мексиканской яичницы, про золотые деньги? Я вчера была у Сущевской, нарочно пришла, когда Люси дома не было. Я у ее матери обо всем расспросила… Все – вранье!

Но тут на Мелю нападает Люся Сущевская.

– Так это ты вчера к нам приходила, когда меня дома не было? – спрашивает она. – Ну спасибо! Напугала мою маму до полусмерти… Прихожу домой, а мама плачет-разливается, вся трясется! «Приходила, говорит, какая-то подозрительная личность (это ты, Мелька, подозрительная личность!) – и ну выспрашивать, и ну выспрашивать! Где вы золотые яйца держите? Хорошо ли у вас деньги спрятаны? И все подмигивает мне, все подмаргивает, и слова у нее всё какие-то непонятные: «Трили-трили! киф-киф!» Мама ведь у меня – как дети малые… – Лицо Люси освещается доброй улыбкой, как всегда, когда она говорит о своей матери. – Мама никак успокоиться не могла, все плакала и все уверяла: «Поверь мне, Люсенька, она шпионка, она приходила из полиции…» А это, оказывается, Меля Норейко была!