Приемыш черной Туанетты - Сесилия Джемисон

Приехавший доктор, найдя заболевание Люсиль легким, прописал успокаивающее питье и ушел.

Девочку уложили в постель, и бабушка не захотела оставить ее даже на время обеда. А так как и гувернантка должна была постоянно находиться при своей воспитаннице, то обедали в столовой только молодые Эйнсворты и Филипп. После обеда они сидели в гостиной.

Мистер Эйнсворт был взволнован, миссис Эйнсворт – раздражена, а Филипп совсем притих. Хорошее настроение мальчика как рукой сняло, он был бледен, и на лице его виднелись следы слез. Он старался углубиться в чтение, но время от времени украдкой поглядывал то на мистера Эйнсворта, то на его жену, которые обсуждали предобеденное происшествие.

– Как это глупо – потакать нелепым фантазиям Люсиль, – говорила с раздражением миссис Эйнсворт.

– Но ведь не только Люсиль утверждает это, моя дорогая, все говорят, что видели что-то, – мягко возражал мистер Эйнсворт. – Не могут же все ошибаться!

– Я не знаю, я не могу объяснить этого. Я знаю только, что Филипп здесь ни при чем, как и «дети», – отвечала уверенно миссис Эйнсворт. – Я была в комнате перед самым переполохом, и мыши спокойно спали в клетке, о чем говорит и Бассет. Как это несправедливо со стороны мама́ обвинять Филиппа в том, что он выпустил мышей, рискуя растерять их, только затем, чтобы напугать Люсиль!

– Мама, можно мне пойти в свою комнату? – спросил Филипп, подходя за прощальным поцелуем.

– Конечно, мой дорогой. Как ты бледен! Тебе нездоровится?

– Я здоров, спасибо, но… но я устал.

– Не волнуйся, мой милый, из-за этой глупой истории. Я уверена, что когда мадам Эйнсворт успокоится, нам удастся убедить ее, что ты здесь ни при чем.

Филипп помедлил, умоляюще глядя на миссис Эйнсворт, затем еще раз поцеловал ее нежнее обыкновенного и тихо вышел из комнаты.

Оставшиеся в гостиной сидели некоторое время молча. Первым нарушил молчание мистер Эйнсворт, заговорив довольно неуверенно:

– Филипп знает об этой истории больше, чем мы думаем. Я вижу, что у него есть что-то на душе.

– Эйнсворт! – воскликнула миссис. – Я не удивляюсь твоей матери. Она невзлюбила бедного мальчика и пользуется каждым случаем, чтобы выказать свою неприязнь. Но чтобы ты обвинял Филиппа! Ты – зная, как он правдив!

– Разве он сказал, что ничего не знает об этом? – спросил мистер Эйнсворт.

– Я не спрашивала его. Я не хочу своими расспросами вызвать мысли о том, что я сомневаюсь в нем. Он сказал только, что не выпускал мышей из клетки, и я верю, что это правда.

– Ну, хорошо, Лаура, не будем больше спорить об этом. Но если я узнаю, что Филипп скрыл что-нибудь, я буду страшно разочарован, что он оказался не таким, каким я его считаю.

– Правда, Филипп любит иногда подшутить, и там, где другие посмеялись бы над его шутками, твоя мать усматривает преступление. Начни только слушать мать, она без труда восстановит тебя против бедного ребенка. Ты уже, кажется, изменил свое отношение к нему. Он уж не интересует тебя по-прежнему.

– Теперь, милая, ты несправедлива. Я не изменился, я по-прежнему горячо люблю Филиппа, но не закрываю глаз на его недостатки и думаю, что он немножко – только немножко – зол на Люсиль. Не лучше ли поговорить с ним осторожно и попросить его не шутить больше над этой глупой, нервной девочкой.

– Расспрашивать его – это выказать недоверие к его словам. Это будет вторая история после той, что произошла с уроками танцев, а я не намерена делать из мухи слона. Единственный выход – забрать отсюда мальчика как можно скорее. Здесь мы не будем спокойны с ним ни одной минуты!

– Не волнуйся, Лаура, – просил мистер Эйнсворт, – как только мы узнаем, что священник вернулся, мы уедем в Новый Орлеан, и, может быть, то, что станет известно о мальчике, освободит нас от ответственности за него.