Ловушка на жадину - Кирилл Кащеев

– Не возвращался… – Тихоня качнул головой.

Они тащились вдоль домов – Панянка куталась в здоровенный платок, закрывающий почти всю её фигуру, Тихоня скособочился под тяжестью деревянного ящика. На площади было не слишком людно. Седой старик с брошенной у ног шапкой, перебирая струны бандуры, тянул жалостливое. На него не обращали внимания, норовя побыстрее проскочить мимо. Только пара крестьян с телеги кинули ломоть хлеба да заторопились прочь. Тихоня с Панянкой нырнули в парадное ближайшего дома. Тихоня принялся копаться в своём ящике, сквозь приоткрытую дверь поглядывая на станционную будку и немецких солдат в карауле. К перерезающей городишко железной дороге не подобраться – вдоль перронов вышагивали патрули, и стоило исчезнуть из виду одному, тут же вдалеке нарисовывался второй. Оставалось надеяться на Стрижа, час назад отправившегося на поиски, как сам говорил: «Правильной дырки в здешнем заборе». Поиски обходных путей Стрижу давались мастерски, но сейчас он всё не возвращался.

– На перрон не суйся, – негромко пробормотал Тихоня. – Враз на работы в Германию уволокут – ты им вполне сгодишься.

– Нехай пан себе раду даст! – огрызнулась Панянка.

– Сколько говорить, не пан я! – Тихоня и сам знал, что за прошедший год вытянулся и за ребёнка уже не сойдёт. Попадись патрулю – даже если ни в чём не заподозрят, в эшелон, что отправляет людей на работы в Германию, мигом засунут. Потому только и оставалось, что ждать Стрижа. Ждать, ждать…

– Цок-цок-цок…

Тихоня проводил недобрым взглядом проследовавшую мимо коляску с другой панянкой, ненастоящей. Или, наоборот, настоящей? В общем, над бортом коляски отлично видны были тонкий профиль и собранные в узел рыжие волосы панны Косинской. А с ней кузен – этого Тихоня не запомнил, но кто ещё при панянке мог быть? Чего этим двоим здесь надо?

Коляска остановилась у станции, почти сразу дверь открылась, и наружу шагнул давешний гауптман, которого Тихоня видел в имении у озера. Следом за ним, отдуваясь и то и дело вытирая платком жирный загривок, выбрался второй немец – судя по чёрной окантовке и петлицам, из инженеров. Гауптман перебросился словом с панянкой в коляске. Та ему даже руку протянула, а он изогнулся крючком и чмокнул воздух над её перчаткой.

Панская лошадь раскорячилась в оглоблях… и выдала на булыжную мостовую такую мощную пенную струю, что поспешающий за гауптманом инженер шарахнулся в сторону, спасая ботинки, да и сам гауптман невольно попятился.

– Вот вам ваш цирлих-манирлих! – Тихоня злорадно наблюдал, как рыжая панянка извиняется – бледность её лица была особенно заметна в обрамлении ярко-рыжих волос.

– Не смейся! – оборвала его та Панянка, что рядом, напряженно следя за разворачивающейся сценой.

Гауптман резко оборвал извинения и зашагал через площадь. Толстый инженер, на прощание одарив пассажиров коляски недобрым взглядом, запыхтел следом. Старательно копающийся в ящике Тихоня услышал стук подбитых железом сапог по брусчатке и лающую немецкую речь:

– Если вам, герр Шнеллер, так нужна их коляска, забирайте, конечно. Но я бы всё же просил этого не делать. У нас сейчас нет подходящего управляющего для имения, а девчонка – дочка бывших хозяев и хоть как-то справляется. К тому же мелкие послабления, которые мы позволяем полякам, злят украинцев, и наоборот. Что вполне соответствует политике Великой Германии относительно славянских народов. Как метко сказал рейхскомиссар Кох: «Мне нужно, чтобы поляк убивал украинца и, наоборот, чтобы украинец убивал поляка. Если по дороге они пристрелят еврея, это будет как раз то, что мне нужно».