Ловушка на жадину - Кирилл Кащеев

– Легко вам говорить, герр гауптман! – обиженно пропыхтел инженер. – А у меня супруга, она требует! Пишет – пришли зимнее пальто! Как ей объяснить, что снятые с евреев вещи уже закончились, а остальные… просто партизаны какие-то, всё прячут^[39]!

– Фройляйн Косинская – партизанка? – Гауптман коротко рассмеялся. Немцы проследовали мимо парадного, где притаились Тихоня с Панянкой, и скрылись из вида, но голоса их слышны были отчётливо. – Вы преувеличиваете! А супруге отпишите, чтобы немного потерпела. Вы недаром сейчас работаете не покладая рук: ещё неделя-другая поставок, и вермахт будет готов вымести большевиков с Курского направления. А там конец войне, и мы сможем избавиться от остатков местного населения. Все мы понимаем, что нам не нужны ни русские, ни украинцы, ни поляки, а лишь здешние плодородные земли!

– Это вас здесь не будет, – пробормотал Тихоня. – А кто останется, тот земли получит – на два метра вглубь!

– To jest przysięga!^[40] – то ли насмешливо, то ли уважительно протянула Панянка. – Истинный пан Юранд из Спыхова^[41]. Rozumiesz… понимаешь немецкий?

– Я в советской школе учился, – с достоинством объявил Тихоня, не собираясь пояснять ехидной полячке, что понимает через два слова на третье, да и то лишь благодаря учителю дома, в Запорожье. Тот был твёрдо уверен, что новая революция начнётся в Германии, а потому приравнивал незнание своего предмета к измене Родине. «Особенно Тихонова касается! Пошлёт тебя партия к немецким товарищам по технической части – а ты по-немецки Mehr schlecht als recht^[42]. А ведь прав оказался, хоть и не так, как думалось. – Никакого пана Юранда я не знаю! Среди моих знакомцев панов нет!

– Немецкий розуме, а Сенкевича не читал, – ухмыльнулась ехидная полячка.

– Зато я Маяковского читал! «Мы дали панам урок, этот урок не пошёл впрок. Подымайся дружно! Дать второй урок нужно».

– Ах то таа-ак! – Глаза Панянки недобро сузились. Тихоня раньше совсем не обращал внимания, какого они цвета. А ведь зелёные, как у кошки! И такие же злющие!

– Пустите, дяденька, ой пустите, та що ж вы таке робыте, а-а-а-а! – Долетевший со станции крик заставил их дружно обернуться.

С только что вроде бы пустого перрона… разбегалась ребятня. Они летели, точно листья, подхваченные ветром: мальчишки и девчонки в слишком длинных, с отцовского плеча пиджаках и домотканых платьишках, постарше и совсем ещё малые, мчались через перрон на площадь, перепрыгивая рельсы и уворачиваясь от солдат. Посреди перрона, ухваченный за ухо парнем в форме шуцмана, как простыня на ветру, мотылялся мальчишка в кепке с изломанным козырьком и вопил:

– Пусти, жадюга! Рятуйте, люди добрые! – Сыплющиеся из-под его рубашонки картофелины раскатывались по перрону.

– Ах ты ж ворюга! – накручивая ухо, орал шуцман.

– Стриж! – охнул Тихоня, выпуская из рук ящик – тот металлически лязгнул на всё парадное. Панянка с неожиданной для девчонки силой вцепилась в него, не давая рвануть Стрижу на помощь.

Тонкий, высокий звук струны вдруг накрыл площадь и дребезжащий от старости, но уверенный голос громко затянул: