Пропавшие в Бермудии - Алексей Слаповский

Пятница проводил Настю к нему, постучал.

– Войдите! – неподражаемым голосом отозвался певец.

Настя вошла.

Элвис сидел за столиком и пил коричневую жидкость из стакана.

– Извините, – сказал он. – Я сейчас освобожу гримерку. Вы танцовщица?

– Да. Нет. Я… А вы – Элвис Пресли? – спросила Настя по-английски, стесняясь своего произношения.

– Да. И говорите, как вам удобно. На родном языке.

– А вы поймете? – удивилась Настя по-русски.

– Легко, – ответил Элвис – как ей показалось, тоже по-русски.

– Вы – настоящий Элвис Пресли?

– Настоящий, что дальше?

Элвис, похоже, не понимал, почему эта женщина так волнуется.

Но, вглядевшись, он спросил:

– Живая?

– А какая же!

– Я тут всех знаю, вас не видел. Новенькая?

– Да.

– А… Вот почему вы удивляетесь. Другие привыкли.

– Но – как вы здесь? Почему? Значит, слухи о том, что вы живы, не преувеличены?

– Нет.

– Расскажите, очень вас прошу! Я никому не скажу!

– Естественно, не скажете. Тут и так все знают, а туда информация не проходит.

И Элвис рассказал свою историю.

Когда он понял, что стареет, толстеет, не может сопротивляться своим болезням и, главное, что от него уходит талант и он больше не может сочинять таких песен, как раньше, и так петь, как раньше, Элвис с ужасом осознал: ему придется жить дальше и видеть угасание своей славы. То есть в каком-то смысле умереть при жизни. Он пришел к выводу, что есть два способа сохранить славу: либо привести себя в норму и срочно сочинить несколько гениальных песен, либо умереть. Привести себя в норму еще можно, хоть и с большим трудом, а вот сочинить несколько гениальных песен – проблема. Проще умереть. Способ проверенный, к нему прибегали многие знаменитости – та же Мэрилин Монро. Умерла молодой и навеки осталась прекрасной. Но умирать по-настоящему Элвис не хотел даже ради славы. И он придумал. Он договорился, чтобы врачи зафиксировали его смерть от сердечного приступа, а сам накануне сделал вид, что горстями пьет таблетки, потихоньку выкидывая их в унитаз. Все удалось как нельзя лучше – когда его хоронили в Мемфисе в закрытом гробу, он был далеко от дома. Он летел в Европу – один в самолете, который зафрахтовал на чужое имя. То есть не совсем один, с пилотом, ветераном, совершавшим свой последний полет: у него кончалась лицензия и он точно знал, что ему ее не продлят, здоровье уже не то. Он не пройдет врачебную комиссию. Пилот злился на врачей, на свой возраст, на свои болячки, на свою судьбу.

– Неужели я теперь всю оставшуюся жизнь буду ходить пешком? – горевал он. – Да лучше сдохнуть! Ты понимаешь, босс? – обращался он к Элвису, который был в парике и в усах, чтобы его не узнали. – Я не знаю, чем ты там занимаешься, но думаю, что спокойно обойдешься без своей работы, как и большинство людей, потому что люди только и думают, как бы не работать! А у меня другой случай! Если я не буду летать, мне незачем жить!

– Мне тоже, – негромко ответил Элвис. И добавил еще тише – не для ветерана, а для себя: – В самом деле, если не летать, то есть не сочинять и не петь новых песен – зачем жить?

Он собирался поселиться где-нибудь в глуши Европы и жить там обычным человеком, наблюдая издалека, как все горюют об утрате великого человека, как разрастается его посмертная слава. Но сейчас, после слов пилота, он понял – не надо ему никакой славы. Он хочет сочинять и петь новые песни. Но этого ему уже не дано.

Зачем же длить агонию?

– А что, друг, – сказал он пилоту, – не нырнуть ли нам в океан? Для нас обоих это будет лучшим концом!

Пилот недоверчиво посмотрел на него, но, увидев веселую и отчаянную решимость в глазах странного пассажира, тоже развеселился и воскликнул: