Сердце на Брайле - Паскаль Рютер

– Понимаешь, может, я катаюсь на таких штуках в последний раз…

Мне казалось, что все на нас пялятся, и я очень даже обрадовался, потому что подумал, будто нам попалась самая крутая машина. Только через несколько минут я понял, что Мари-Жозе вела с закрытыми глазами, и подумал, как сложно будет продержаться до конца года, не вызвав подозрений. Я уже почти решил заговорить на эту тему, но быстро сдулся.

Окончательно вымотавшись, мы вышли на ярмарочные аллеи. Огни аттракционов сливались с новогодними гирляндами. Было холодно, и из наших ртов вырывались маленькие облачка инея. Вдруг Мари-Жозе остановилась, схватила меня за руку и крепко стиснула.

– Давай прокатимся на поезде страха!

Она выглядела такой счастливой при мысли о том, что мы будем пугаться вместе! Мне не очень хотелось, пришлось сделать вид, что я спокоен, но моя голова была занята мыслями более грустными и страшными, чем все призраки мира. Я представлял, как Мари-Жозе отвозят в специальное заведение для слепых и оставляют там одну с чемоданчиком. Как она машет рукой в пустоту. Я подумал, что надо посоветоваться с Хайсамом, он, пожалуй, единственный, кто может помочь мне во всём разобраться. Но пришлось выгнать эти мысли из головы, потому что над нами летали светящиеся скелеты и делали так: «Ух! Ух!» – было страшно, Мари-Жозе даже прижалась ко мне. Я чувствовал, как ее волосы щекочут мне щеку, и подумал, что побриться было правильным решением. Вдруг наш вагончик надолго остановился. В темноте раздавались мрачные звуки. Мари-Жозе прошептала мне:

– Я боюсь привидений!

И я не успел ничего ответить, как почувствовал, что ее губы коснулись моего рта. Она прижалась так сильно, что я даже не отреагировал и завис, открыв рот. Ее же язык крутился во все стороны, как юла. Я чуть не прыснул от смеха, но сдержался, потому что так лучше. Сразу после этого вагончик тронулся – прощайте, призраки. Мы отодвинулись друг от друга и выехали на свет. Было как-то неловко. Мари-Жозе выглядела задумчивой, и я подумал, что она уже жалеет о случившемся.

– Ты какая-то грустная.

– Нет, вовсе нет. Я, правда, не уверена, так ли это делается. На прошлой неделе я прочитала в приемной у стоматолога инструкцию в журнале «Флирт и нежность». Там всё так и описывали, но, знаешь, с инструкциями всегда очень просто напутать…

– Нет. Всё правильно. По крайней мере в теории.

– А на практике?

– Не знаю. Я только про теорию знаю.

* * *

Потом мы быстро разошлись по домам, потому что она собиралась еще позаниматься на виолончели, а я уже опаздывал на репетицию с Этьеном и Марселем. В конце мы пожали друг другу руки – это было забавно, и я подумал, что близость – не такая уж простая штука. Но я не сердился, мы расстались на хорошей ноте, и мне даже не терпелось подвести итог всей сложившейся ситуации. Однако для такого рода операций, как часто говаривал мне папа, требовалось остаться одному.

Дома никого не оказалось: ни папы, ни Этьена с Марселем. Ни «панара». Пусто. Я поднялся в свою комнату под крышей и сел за стол. Мое состояние было близко к медитации, то есть к сосредоточенному глубокому размышлению на какую-то тему. Уж это точно никогда не повредит. Я подумал об уважаемом египтянине, который часто разыгрывал «нильского крокодила», и решил взять с него пример, потому что медитация, похоже, неплохо ему помогала.

Первой задачей было отделаться от концерта «Сверла», при этом не сойти за труса и не ранить самолюбие Метро. Вторая задача – выяснить, смогу ли я помочь Мари-Жозе. Вот они, две мои проблемы.

Я услышал мотор «панара», вскоре во дворе раздались голоса. В окно я увидел, что Этьен и Марсель вернулись с папой, который брал их с собой на прогулку. Едва я спустился к ним, как сразу понял, что что-то тут не так. Этьен сообщил мне:

– Дома всё к чертям пошло!

– Почему?

– Разводимся.

Так как я ничего не понял, Марсель уточнил:

– В смысле, родители разводятся. Весь день орали. Никак не договорятся о разделе имущества. Еще в суде будут опеку над нами разбирать. Я думал, они глотки друг другу перегрызут.

– Ну не могут же они вас располовинить. Станция метро надвое не делится. Когда-то уже был царь, который хотел распилить детей пополам, чтобы раздать всем, не помню, как его звали^[48].

– Но это смешно, – сказал Этьен, – я даже не думал, что они так сильно поссорятся по этому поводу!

Он крепко задумался. Я заметил:

– Это нормально. Все родители бьются за своих детей. Ну, почти…

В голове промелькнуло воспоминание о матери. Они смотрели на меня вытаращив глаза.

– Да нет же. Тут всё наоборот. Мы им так надоели, что никто не хочет нас забирать. Поэтому мама просит в суде, чтобы мы остались с папой, а папа – с мамой. Оба хотят доказать, что другой справляется с нами лучше. Папа наверняка скажет судье, что бьет нас, а мама – будто заставляет нас готовить и мыть посуду, пока сама шляется по ночным клубам!

– Оригинально, – сказал я. – На днях мы с папой видели одну передачу на эту тему, но конкретных решений они не предлагали.

Братья выглядели очень измученными, совсем не в своей тарелке, так что я подумал, что сейчас не самый подходящий момент сообщать им о своем решении по поводу концерта. Мы начали репетировать. Без особой убедительности я бренчал на гитаре и орал в микрофон: