Ведьмы - Роальд Даль

Какое это было счастье — вновь оказаться в милом старом доме у бабушки. Но я был теперь такой маленький, что все выглядело совершенно другим, прямо неузнаваемым, и я то и дело попадал в тупик. Ковры, ножки столов и стульев, узкие щели за громадной мебелью — вот теперь был мой мир. Закрытая дверь стала неодолимым препятствием, недостижимым стало и все, что лежит на столе.

Но не прошло и нескольких дней, как бабушка изобрела разные способы облегчить мою жизнь. Она позвала плотника, тот соорудил множество узеньких, но длинных стремянок, и она приставила по такой стремянке ко всем столам, чтобы я взбирался, куда мне вздумается. Она сама изобрела чудесный открыватель для двери — из пружин, проволок и гирь, болтающихся на веревках, и скоро уже каждую дверь в доме снабдили таким открывателем. Все очень просто: ступишь на крошечную такую деревянную подставочку и — раз! — пружинка сожмется, упадет гиря и распахнется дверь.

Далее — она создала не менее хитрую систему, с помощью которой я стал зажигать свет, едва войду ночью в комнату. Как действует эта штуковина, объяснять не берусь, поскольку я полный профан в вопросах электротехники, но в каждой комнате, перед каждой дверью, вделали в пол такую пуговку, что ли: наступаешь на нее передней лапой — и зажигается свет. Наступаешь снова — свет гаснет.

Бабушка даже сделала мне зубную щетку: для ручки использовала спичку, а щетинки понадергала из своей щетки для волос.

— Только кариеса нам не хватало, — пояснила она. — Ну как я поведу мышь к зубному врачу? Он же подумает, что я рехнулась!

— Как ни странно, — ответил я, — но с тех пор, как стал мышью, я буквально не выношу шоколада и конфет. И, выходит, кариес мне не грозит.

— Все равно — зубы положено чистить после каждой еды, — распорядилась бабушка. Ну я и чищу.

Она пожертвовала мне свою любимую серебряную сахарницу, чтоб каждый вечер перед сном я принимал в ней ванну.

Она никого не допускала в дом, даже уборщицу, даже повариху. И зажили мы вдвоем, только вдвоем, вполне довольные обществом друг друга и больше ни в ком не нуждаясь.

Как-то раз вечером, когда мы сидели у камина, она в кресле, я у нее на коленях, бабушка вдруг сказала:

— Интересно, как сложилась судьба Бруно?

— Не удивлюсь, если папаша отдал Бруно швейцару, чтоб тот утопил его в пожарном ведре, — ответил я.

— Боюсь, что ты прав, — вздохнула бабушка. — Бедняжка Бруно!

Несколько минут мы молчали, бабушка дымила своей жуткой сигарой, я прикорнул в уютном тепле.

— Можно спросить у тебя одну вещь, ба? — немного погодя спросил я.

— Спрашивай все что угодно, мой миленький.

— А сколько живут мыши?

— Ох, — сказала бабушка, — я все ждала, когда ты про это спросишь.

И она смолкла. Сидит, дымит, смотрит на огонь.

— Ну, — повторил я, — сколько мы живем? Мы — мыши?

— Я много читала про мышей, — сказала бабушка, — уж постаралась выяснить о них все, что возможно.

— Ну так скажи мне, бабуся. Почему ты молчишь?

— Раз тебе так приспичило это узнать, — вздохнула она, — мыши живут, к сожалению, не то чтобы очень долго.

— Сколько именно? — не отставал я.

— Ну, обыкновенная мышь живет всего года три, — сказала бабушка. — Но ты же у нас не обыкновенная мышь. Ты человеко-мышь, а это — большая разница.

— До какой степени — большая? Человеко-мыши — они сколько живут, ба?