Кошмар с далекой планеты - Эдуард Веркин

Аврора светилась красным.

Я щелкнул пальцем по красной фигурке. Справа по экрану побежала информация. Я не очень вникал в смысл, выхватил только вот:

«Человеческая ткань, процент симбиотии 0,4».

0,4 процента. Ноготь. Кусочек кожи. Несколько волос. Несколько капель крови. Красный цвет. Попытка проникновения внеземной формы.

ДНК-сканер, сканер биополя, В-ридер, еще пропасть разных устройств, позволяющих определить, кто красный, кто зеленый. Деревянский тогда предлагал – пройти к кораблю, это самый верный способ, ни один шлюз чужого не пропустит…

– Что там? – спросила Аврора.

– Терминал перекосило, – ответил я, – сейчас исправлю…

– Скорее! Эти уже вовсю шевелятся…

– Сейчас!

Я бессмысленно стоял перед монитором. Вспоминал. Один раз. Всего один раз потерял ее из виду…

Тогда, ночью, когда я свалился с дерева.

Интересно, где настоящая Аврора?

Я вдруг понял, что с настоящей Авророй все в порядке. Ничего с ней не произошло, выбралась.

А эта…

И ведь ни секунды не сомневался…

Стратегия хищников. Но она ведь уверена… Или она не знает сама?

– Антон, давай быстрее!

– Сейчас!

Я поднял «плаксу», размахнулся и сунул рукояткой в экран. Монитор прогнулся и не уступил, я ударил сильнее.

В голове у меня прокручивались события. В обратную сторону. Как в книжке. Я вспоминал ровно полторы минуты.

– Терминал перекосило, минуту!

Терминал перекосило… Терминал не могло перекосить. Как и компьютер. У нас вообще ничего не перекашивает, слово старинное.

Ударил уже по-настоящему.

Монитор лопнул, протек радужными кристаллами.

– Попытка проникновения внеземной формы, объем закрыт. – В голосе Глаши слышалось электронное дружелюбие. – Попытка проникновения…

Я выпрыгнул наружу.

– Что там происходит? – Аврора глядела на меня. – Что значит «попытка проникновения»? Почему Глаша меня не пропускает?

– Это поле. Ты же знаешь, все наши корабли оборудованы защитой, ну, на случай…

– Проникновения внеземных форм?! – истерически осведомилась Аврора. – Аут, что тут такое?! Я ничего не знаю…

На самом деле не знает? Или не знает, что не знает?

Она всхлипнула. Совсем похоже.

По-человечески.

Я не верил. Все еще не верил, что она не Аврора.

– А не понимаю…

– Глашка перегрелась, – объяснил я. – Видимо, магнитные поля. Они воздействовали на биоблоки…

– Что ты плетешь?! – оборвала меня Аврора. – Какие магнитные поля?! Все же понятно!

– Понятно то, что компьютер перекосило! – крикнул я. – Вот и все…

Аврора сощурилась и уставилась на меня.

– Что?

Со стороны художников послышался рык. Или вой. Или плач. Не знаю, что там у этих…

– Что ты так на меня смотришь?

– Ты врешь, Антон, – сказала Аврора. – Ты просто врешь…

Она стала оглядываться. Озираться даже, как крыса, загнанная в угол. Лицо у нее было растерянное, жалкое. А потом она посмотрела на меня.

– Но ведь я… Я ведь все помню…

– Это сбой, – идиотски повторил я. – Просто сбой…

– Ты же знаешь, что это не сбой, – прошептала Аврора. – Не сбой… Это она. То есть я…

Я не знал, что ей сказать. Скорее всего, она была права.

Художники поднялись. Двинулись к «Черничной Чайке».

– Я не хочу так… – Аврора глядела на свои руки. – Это же… Не хочу!

Аврора вдруг опустилась на колени и принялась вытирать руки. О титановые плитки стартового поля. Бешено, с остервенением, приговаривая:

– Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Когда по титану потянулись кровавые полосы, я схватил ее за шиворот и поставил на ноги.

– Хватит! – крикнул я. – Прекрати истерику!

– Я не оно! – крикнула она в ответ. – Не бешенство!

– Конечно, не бешенство! Ошибка! Глашка скосилась! Поздно!

– Поздно…

– Значит, так… – я схватил Аврору за запястья. – Так. Сейчас ты уйдешь! Спрячешься в лесу, отсидишься. Потом… Потом вернешься. Я тебя дождусь!

– Они рядом, – плаксиво сказала она. – Совсем…

Я стрельнул из «плаксы», и батареи разрядились в песок, и тот же ласковый Глашин голос уведомил:

– Емкость ниже критической. Смените, пожалуйста, носители.

Смените носители… Я зашвырнул «плаксу» в шлюз.

Аврора стояла.

Не Аврора. Она. Стояла. И не плакала. Смотрела на меня. Художники приближались.

– Беги! – крикнул я.

– Я…

– Беги!

Я схватил ее за шиворот, повернул в нужном направлении, толкнул.

– Но почему… Я ведь…

– Беги!!!

Заорал я, как только мог.

Она побежала.

Успеет, подумал я. До опушки тут недалеко, а бегает она быстро. Да и живописцы после «плаксы» не очень шустрые. В голове у них шумит, ножки заплетаются, глазки слезятся, кровь с гноем из них истекает…

Успеет. Не вернется. Я был в этом уверен. Мы больше не увидимся.

Я нырнул в шлюз, приказал:

– Замкнуть объем!

Шлюз закрылся. Я рванул вверх в рубку. Надо было поднять корабль. Нет, я знал, что никакие ошалевшие художники, будь их хоть целая тысяча, не смогут повредить «Черничной Чайке». Но все равно было лучше чуть подняться.

В кают-компании было темно, и Глашка почему-то не включила свет, когда я появился. Я запнулся непонятно за что и упал.

– Приперся, – сказал в темноте недовольный голос. – Наконец-то. Приперся и давай сразу мебель переворачивать… Послушай, Аут, ну сколько можно так себя вести? Я вчера уборку провела, между прочим…

– Свет!

Зажглись лампы. Я сидел на полу. По лицу текла кровь. Рядом сидела Аврора. В странном одеянии. Какие-то розовые короткие штанишки и розовая рубашечка. С кружевами, со шнурками и, что самое главное, в миленьких алых сердечках.

– Что это на тебе? – спросил я. – Что за ерунда? Да еще и в сердечках? Если мне не изменяет память, это называлось «пижама». Ты что, разграбила прабабушкин гардероб?

– Дурак! – Аврора содрала с дивана плед, завернулась в него.

– Пижама… – я хихикнул. – В сердечках…

Я хихикнул еще.