Когда лопата у могильщика ржавеет - Алан Брэдли

Отец наклонил голову и промолчал.

Доктор Киссинг до сих пор жив, хотя он давно отрезан от мира и живет в частном доме престарелых под названием «Рукс-Энд». Я дважды навещала там пожилого джентльмены и дважды поддавалась его магии.

Внезапно все части пазла сошлись.

– Он был… он… еще одно колесо. Это он решил, что тебе нужно умереть?

Я никогда не видела отца таким несчастным. Мне хотелось броситься к нему, обнять, осыпать поцелуями, но я не могла. Как можно обнимать человека, который отдавал приказы об убийстве других людей?

Одна мысль об этом наполняла меня тошнотворной, невыразимой яростью.

Сначала нужно, чтобы котел с ненавистью выкипел, а это, насколько я узнала на своем опыте, очень, очень небыстрое дело. Если любовь – это сахар, то ненависть – это свинец.

Удивительно, что свинец также существует в форме ацетата, или свинцового сахара, – вещество ядовитое, но сладкое на вкус.

Сладкий яд! Колеса внутри колес! Крутятся… всегда, вечно крутятся!

– Ты вернешься в Букшоу? – спросила я дрожащим голосом. Этот вопрос горел огнем у меня в голове. Хочу ли я этого на самом деле?

– Нет, – тихо ответил отец. – Я не могу. Небо и земля были перевернуты, чтобы обеспечить мне здесь безопасность, и это нельзя отыграть назад.

Я знала, что он говорит правду. Вся наша жизнь – это спектакль невидимого режиссера. Сколько потребовалось денег, чтобы организовать фиктивные похороны? Утвердить завещание? Сделать меня хозяйкой Букшоу?

Мосты сожжены. Теперь я это ясно вижу. Нельзя вернуть то, что сгорело. Нельзя засунуть джинна в бутылку.

Колеса внутри колес, и большая их часть невидима и неизведанна.

Я должна занять твердую позицию.

– Ясно, отец. Или мне стоит называть тебя Астерионом?

– Астерион подойдет, – сказал он с кривой улыбкой. – Можешь называть меня отцом, когда я снова умру.

– Могу я попросить об одолжении?

– Возможно, – ответил он.

– Майор Грейли. Кто его убил?

– Я точно не знаю. Но знаю почему.

– Почему? – спросила я, пользуясь своим преимуществом, если у меня есть таковое.

– Он видел меня здесь. Время от времени он выполнял поручения неких лиц. Наверное, ты знаешь, что он был палачом.

– Да, знаю, – сказала я. – Это не особенно строгий секрет.

– Он приводил в исполнение решения Нюрнбергского суда. Мелкий, но необходимый винтик.

– Что он сделал, чтобы заслужить смерть? – спросила я. – Это была месть?

– Нет, – ответил отец. – Его преступление заключалось в том, что он приехал в Литкот встретиться со старым другом и под дождем увидел меня. И узнал. Само по себе это не смертный приговор, но он совершил роковую ошибку, рассказав об этом. Его надо было заставить замолчать. Был отдан приказ.

– Тобой? – спросила я.

Отец покачал головой с таким видом, как будто на его плечах лежали все тяготы мира.

– Но ты позволил этому случиться?

Я не могла поверить, что так осмелела. Я призвала к ответу собственного отца.

– Я пытался помешать. Ты должна поверить мне, Флавия. Я поехал в Бишоп-Лейси, в коттедж «Мунфлауэр», но было слишком поздно. Приказ уже был выполнен.

– Кому он сказал? – спросила я, возможно, слишком громко. Мои слова прозвенели в воздухе, словно выстрел.

– Прости, Флавия, я не могу сказать. Всему есть предел.

– Но только не колесам, – горько заметила я.

– Только не колесам, – тихо согласился отец. – А теперь ты должна уйти. Наше время закончилось. Ты узнала то, за чем пришла.

Он медленно поднялся из кресла и подошел ко мне. В моем сердце вспыхнула надежда.

– Когда я увижу тебя снова? – спросила я.

Молчание было мне ответом.

– Я увижу тебя когда-нибудь?

– Нет, – сказал он. – Мне надо многое сделать, и, когда это случится, мне приказано – и это мой долг – бесследно исчезнуть. От этого зависят жизни тысяч людей. Понимаешь? Я умоляю тебя сохранить нашу встречу в тайне. Никто не выиграет от того, что это всплывет наружу, но многие сильно пострадают.

Меня отпускают. Вот так просто!

– Значит, я тоже стану колесом, – сказала я.

Отец взял меня за руку и крепко сжал ладонь.

– Дорогая, – сказал он, – ты же сама знаешь. Ты уже давным-давно являешься одним из колес.

– Но…

– Без всяких но, – сказал отец и наконец улыбнулся. – Я позвоню в караульную и попрошу сержанта отвезти тебя домой. Он ждет снаружи под дождем.

И я тоже, подумала я.

Мы, британцы, славимся нашим производством из железа и стали. Мы делаем все – от паровых двигателей до военных кораблей, от балок до садовых скамеек и, по всей видимости, до сердец.

Большую часть жизни я старалась стать ближе к этому человеку, а теперь мне внезапно хочется оказаться как можно дальше.

Я встала на ноги и двинулась в сторону двери. Положив ладонь на ручку, я повернулась, сделала глубокий вдох.

– Отец… Я люблю тебя, но на этом все.

И чеканным шагом вышла наружу, не оглядываясь. Мои каблуки стучали по чистому бетонному полу, словно спицы – или чем там они пользовались? – греческих эриний[44].

Заскрежетав тормозами, джип въехал на подъездную дорожку перед Букшоу. Слышал ли нас кто-то в доме?

Всю дорогу от Литкота мы с сержантом ехали во мраке и молчании, игнорируя друг друга, словно парочка немых на пикнике у гробовщика. Мы друг друга недолюбливали, и не было смысла изображать обратное.

Я выбралась из джипа, решительно настроенная не оглядываться.

Мой внутренний голос умолял меня хотя бы поднять палец в знак прощания.

Он ни в чем не виноват. Просто пешка в игре колес.

Я повернулась и подняла руку. Жест благодарности – или я просто вытираю капли дождя.

Но сержант уже включил заднюю передачу и ловко разворачивал джип на гравиевой дорожке, словно электромобиль на брайтонском пирсе.

Взвизгнув тормозами и взметнув белый гравий, он умчался в темноту. Он намеренно пытается разбудить весь дом?

– Хрень! – крикнула я ему вслед, но не очень громко. Это самое плохое слово, которое я смогла вспомнить под влиянием момента.

На востоке занималась заря, и я вздрогнула.

Как причудливо изменилась моя жизнь! Внезапно я больше не сирота. Дочь без привилегий, чей отец похищен загадочной группой двуличных убийц.

Было ли это на самом деле? Неужели я действительно видела своего отца живым, и он в подземном убежище строит заговор против неизвестных людей?

Невероятно. Отравленный сон; разум обезумевшей женщины.

Вся моя жизнь – это ложь?

Да ладно, сказал мой внутренний голос. Разве я не жила практически без отца со дня моего рождения? Сначала отец находился в Малайзии с Доггером в японском лагере для военнопленных, трудясь