Когда лопата у могильщика ржавеет - Алан Брэдли

– Эгей, Дживс, – сказала я, – что вы знаете об отравлении морепродуктами?

– Видала раз или два, – ответила она. – В пансионе леди Рекс-Уэлс. В таких больших местах случается, да ведь? Морепродукты отовсюду – от Африки до Занзибара. Рыбные ножи, вилки для устриц, всякое столовое серебро. Само собой, тогда все заметают под ковер. Не хотят сплетен. Помнится, как-то раз нас накормили солониной из Ирландии. Ботулизм, как сказал доктор. Очень плохая штука.

– Расскажите мне о морепродуктах, – попросила я, уже наполовину зная ответ.

– О! Это был не фунт изюма! Повариха приготовила масляных моллюсков, привезенных профессором Майбэнком – ну, этот знаменитый полярный исследователь – аж с Аляски. Двенадцать человек вывернуло наизнанку! Двое умерли, и профессор тоже. Об этом писали в «Дейли Мейл».

– Значит, можно смело утверждать, что вы хорошо знакомы с отравлением морепродуктами, – сказала я без нажима.

– Не меньше вашего, думаю так, – сказала миссис Мюллет, парируя мой вопрос. Она не дура.

– Я не видела это своими глазами до майора Грейли, – заметила я.

– Это точно моллюски? Я подозревала. Его тошнило, как из брандспойта.

– Да. Я сделала химический анализ.

– Я так и знала! Так и знала! Так и знала!

Она сделала глубокий вдох и посмотрела мне в глаза.

– Я кое-что вам принесла.

Она порылась в буфете и достала свою сумку – плоский соломенный мешок для походов на рынок по понедельникам, куда можно было вместить все – от чека до курицы. Покопалась в недрах и выудила блокнот.

– У меня не очень получается, но Альф говорит, я делаю успехи.

Она открыла блокнот на первой странице, и у меня перехватило дыхание. Там во всей своей почившей красе был нарисован карандашом лежащий на полу майор Грейли. Она зафиксировала все мрачные подробности: блеск мертвых глаз, чисто выбритый подбородок с тремя пропущенными волосками у челюсти. Его рот был открыт, и из уголка губ извергалась река слюны.

– На тот момент он был мертв недолго, – заметила я. Слюна испаряется.

– Нет, – прошептала она. – Думаю, в нем еще теплилась жизнь, но он уже не дышал.

Она снова сунула руку в сумку и достала круглое зеркальце из бакелита, имитирующего панцирь черепахи.

– Я поднесла зеркало к его губам… – низко наклонившись, она жестами изобразила, как это делала. – Оно не запотело. Я заплакала. Не удержалась.

Даже сейчас при одном воспоминании об этом миссис Мюллет вздрагивала. Я дала ей время прийти в себя и быстро просмотрела остальные рисунки.

– Вот это да, – сказала я, положив руку ей на плечо. – Выдающиеся рисунки. Вы упустили ваше подлинное призвание, миссис М. Но почему?

– Что почему? – спросила она.

– Зачем вы его нарисовали? Разве вам не было страшно?

– Страшно? – переспросила миссис М. – Я ничего не боюсь, с тех пор как стала взрослой. Это перерастаешь.

– Но почему? – настойчиво повторила я.

– Почему я его нарисовала? А-а-а. – Она испустила долгий вздох, потом наконец сказала: – Любовь или то, что когда-то было любовью, то, что от нее осталось, пускает корни глубоко, как тисовые деревья на церковном кладбище. Никогда не знаешь, что там происходит в глубине. Я знала, что другой возможности не будет. Может, звучит не очень разумно, но со временем вы меня поймете.

– Я понимаю. Совершенно точно. Я чувствую в точности то же самое.

Наверное, это первый раз, когда я употребила слова «в точности», и они прекрасно ощущались на языке – как глоток сидра на террасе в жаркий летний день.

Я обхватила ее руками, и она обняла меня в ответ, а потом отстранилась, как будто пожалела о сказанном.

– Значит, они вам нравятся, – сказала она. – Мои рисуночки…

– Они отличные, – сказала я.

На секунду я почувствовала себя полной дурой. Недавно я ворчала из-за того, что должна иметь дело с убийством без тела, а теперь, на моей собственной кухне, прямо перед моими глазами лежит блокнот с зарисовками места преступления – настолько прекрасными, будто они вышли из-под карандаша Леонардо да Винчи.

А потом мне в голову пришла жуткая мысль.

– Вы показывали их инспектору Хьюитту?

– Нет. Он не спрашивал. А кроме того, он почти обвинил меня в убийстве прямо в лицо. Если бы он глянул на мои рисунки, он бы знал, что я была там, как вы это называете? На месте преступления. Что у меня есть… как это называет мисс Кристи?

– Орудие, мотив и возможность, – сказала я. – У вас могли быть все три составляющие.

– Могли быть – это чепуха на постном масле. Могли быть сапоги всмятку. Мoгли быть в рот не положишь.

– Понимаю ход вашей мысли, – сказала я, – но умы Агаты Кристи и инспектора Хьюитта работают иначе.

– Нет, – ответила она, – ничего не знаю про него, но я взяла несколько ее книжек в библиотеке. Альф говорит, они все одинаковы: прозвучал выстрел… а потом триста страниц с плясками нарядных крестьян.

– Можно взять? – спросила я, положив ладонь на блокнот.

– Возьмите, – ответила она, и у нее дернулся глаз, как будто она подмигнула. – Если он мне понадобится, я попрошу.

Я прятала свое сокровище в карман, когда снаружи до меня донесся специфический звук. Мой болезненно чуткий слух улавливает определенные звуки с почти нереального расстояния, и это тот самый случай: прерывистое поскрипывание, как будто пищит птенец.

– Слышу машину викария, – сказала я. – Что он может хотеть от нас?

У старичка «Морриса-Оксфорда» викария были целых два дефектных подшипника, которые то работали, то не работали, в зависимости от передачи, издавая ужасно раздражающий скрип.

– Надеюсь, у него нет плохих новостей, – заметила миссис Мюллет. – С викариями такое случается.

Кухонная дверь распахнулась, и явился викарий в компании Ундины. Она была взволнована, и я поняла это еще до того, как она открыла рот. И викарий беспокойно сжимал руки.

– А! Флавия, – сказал он. – Миссис Мюллет.

– В чем дело? – спросила я. – Что-то случилось?

– И да, и нет, – ответил викарий. – Видите ли, произошел инцидент… на уроке по конфирмации.

– Опять вонючие бомбы? – поинтересовалась я, пытаясь изобразить жизнерадостность.

– Нет, ничего подобного, – сказал викарий. – Просто Ундина… я хотел попросить Синтию отвезти ее домой, но потом подумал, что это несправедливо по отношению к ребенку.

Что бы Ундина ни натворила, это явно что-то из ряда вон. Викарий привык справляться с непослушными детьми и имел дело с множеством прискорбных нарушений христианского братства.

– Понимаете, – заговорил он, – мы выделили время, чтобы пригласить эти юные души в церковь пообщаться со старшими прихожанами. Добрые леди из алтарной гильдии вызвались организовать прием, чтобы, так сказать, принять их в религиозное общество. Мы поем псалмы, чтобы