Гений дзюдо - Борис Дорианович Минаев

– Ну вот… – сказал папа. – Бери свои двадцать копеек и стреляй. А я пойду погуляю пока, чтобы не замерзнуть.

– Пожалуйста… – умоляюще сказал я. – Ну пожалуйста, папочка. Там тепло. Ты не замерзнешь.

– Ладно, – сказал он. – Только тогда один выстрел мой.

И мы вошли в маленький железный сарайчик, где уже было надышано, но все равно клубился пар от всех входящих, и на деревянном полу стояли в стороне специальные табуретки для маленьких детей, и человек в рабочем синем халате заскорузлой ладонью выдавал на ощупь блестящие пульки для духовушки и солидным голосом давал мне советы по поводу винтовок:

– Вот эту возьмите. Крайнюю. Она вообще-то лучше пристреляна.

Все эти висящие на щербатой стене мишени я не очень любил с самого раннего детства. И лису, и кузнецов-медведей, и вертолет, и буржуя. Даже если я и попадал в кого-нибудь из них – и вертолет вдруг начинал взмывать, но невысоко, а кузнецы-медведи колошматить по наковальне, а лиса в отчаянии падать вниз головой – все это не доставляло мне большой радости. Потому что я знал, что в следующий раз вряд ли попаду туда же.

Лишь первый ряд маленьких, вырезанных из жести силуэтов, который ездил по барьерчику медленно и со страшным шумом – был мне приятен и вызывал чувство настоящего азарта. Этих одноцветных мишек, слонов, лисиц и верблюдов я страшно любил.

На это были две причины.

Во-первых, я же не убивал их до конца. Шлепнутые и опрокинутые, они появлялись вновь с другой стороны и так же ехали навстречу своей временной смерти, слегка подрагивая от страха перед неизбежным. То, что они возвращались как бы с того света, было по-настоящему таинственно и прекрасно.

Во-вторых, попасть в них было гораздо легче!

Когда-то я довел это нехитрое искусство до такого совершенства, что мне казалось – все в тире смотрят на меня с завистью. Потом приходил какой-нибудь подвыпивший взрослый и сбивал все мишени влет.

А потом и буржуй, и вертолет, и кузнецы – тоже начинали дрыгаться и валиться, а если какая-нибудь одна не падала, меткий подвыпивший стрелок азартно говорил человеку в халате:

– Поправь! Чего зря с людей деньги дерешь? Я же попал! Не видишь, что ли?

– Тоже мне деньги – две копейки пулька, – недовольно отвечал человек в халате и вдруг кричал на весь тир: – Прекратить стрельбу! Технический перерыв!

И все дети испуганно замирали.

Человек в халате медленно шел к мишеням. И мы с изумлением смотрели, как он что-то там подправляет, двигает руками, проверяет наощупь. В этом мире мишеней вдруг появлялся живой человек. И мишени косились на него с явным испугом. А потом он возвращался обратно.

– Ну? – спрашивал его снисходительно меткий стрелок.

– Нормально все было. Немного механизм заедает. Денег же на ремонт не дают. Вы же взрослый человек, должны понимать.

– Ну! – весело восклицал меткий стрелок и пинком открывал легкую дверь и выходил на мороз, счастливый, довольный, розовощекий, со своими женщинами и детьми, весь как бы увенчанный лаврами и усыпанный почестями.

А я оставался один со своей винтовкой.

Согнуть ее до щелчка было не так-то просто. Но именно это мгновение – а не выстрел – я и обожал больше всего. Я любил, как гладкий ствол плавно идет вниз под моей рукой. И винтовка перегибается. И обнаруживается тыльная часть дула. Оружие. Это было все-таки оружие.

Но иногда – если пальцы сильно замерзали – пулька не попадала во входное отверстие.

И катилась под ноги стреляющим.

И я искал ее в темноте, чертыхаясь и сильно потея. После этого стрельба была уже не в радость.

* * *

Словом, в тире я в свое время переживал столько разных чувств, что сейчас заходить туда было как-то не по себе. Тем более одному.

– Пожалуйста! – повторил я, хотя папа уже согласился.

На этот раз в тире никого не было.

Наверное, кто-то уже отстрелялся, потому что мои мишки и волки уже крутились, возвращаясь из рая в ад и опять попадая обратно.

– Ну? – нетерпеливо спросил папа.

– Не хочу, – сказал я и потянул его за руку.

Папа ни о чем меня не спрашивал. Мы погуляли немного по парку, посмотрели на домик лебедей, на Москву-реку, на Бадаевский пивной завод, который красовался на той стороне реки, и на гостиницу «Украина», которая высоким шпилем врезалась в небо.

– Шашлык тоже не хочешь? – спросил папа испытующе. – Зачем же ты меня поднял ни свет ни заря?

– Шашлык хочу, – сказал я скромно. – Если можно.

– Можно! – с облегчением сказал папа и повел меня к шашлычнику.

* * *

Шашлычник стоял сразу за тиром и притоптывал валенками в калошах. Он тоже был одет в рабочий халат, только белый.

– С Новым годом, генацвале! – весело сказал он. – Шашлык кушать будем?

– Одну порцию, пожалуйста, – сказал папа. – Но только горячего. Без обмана.

– Какой обман, слушай. Весь на огне! Мангал тепло бережет! – запротестовал шашлычник и долго искал сдачу обмороженными пальцами.

Шашлык лежал на бумажной тарелочке. И был совершенно холодный.

В детстве он казался мне обжигающе горячим и подавали его прямо на шампуре.

Я прилежно жевал вкусные кусочки мяса, немного припорошенные снегом, и смотрел на папу.

А папа смотрел вдаль.

– Не подавись, – сказал он, не глядя.

– Папа, – сказал я. – Можно я задам тебе два вопроса? Или даже три.

– Валяй! – сказал он.

– Значит, так, – сказал я, аккуратно разжевывая первый кусочек. – Первый вопрос. Почему ты, когда спишь, накрываешь голову подушкой?

– Ты же знаешь, – сказал папа и улыбнулся.

– Ты мне сам расскажи, – попросил я и стал жевать второй кусочек, но его пришлось выплюнуть, простите мне эту неаппетитную подробность, потому что он был совершенно несъедобный. Тут же ко мне подбежала собака с рыжим хвостом и серой шерстью, как две кали воды похожая на ту собаку, которая мне запомнилась еще по тому случаю, когда я чуть не умер от шашлыка. Она взяла мой несъедобный кусок, тут же съела и уставилась на меня, виляя хвостом.

– Привык, – односложно сказал папа.

Я поглядел, как мрачно орут вороны в аллее парка, которая упирается в горбатый мостик.

– А как ты привык? – терпеливо спросил я.

– Просто привык, – папа пожал плечами. – А что? Тебе не нравится?

Теперь я пожал плечами.

– Можно я отдам шашлык собаке? – спросил я.

– Это второй вопрос? Отдай, конечно.

– Нет, – сказал я, отдавая оставшееся