Что не стоит делать невидимке - Росс Уэлфорд

Меня уже несёт, и я вряд ли могла бы остановиться, даже если бы хотела.

Я шагаю к раковине в прабабулиной комнате, возле которой, как всегда, стоит баночка крема для кожи «Нивеа». Открутив крышку, я погружаю пальцы в крем и размазываю его по лицу.

– Бу? Этель? Мне правда кажется, что мы должны сесть и всё обсудить, – папа говорит негромко, но я понимаю, что он супервстревожен. – Подумай о своей бабушке, а?

Я пропускаю его слова мимо ушей. Я хочу ответить как-то в духе: «С чего мне о ней думать? Она превратила меня в кого-то, кем я не являюсь» – но не могу, потому что яростно стираю весь свой аккуратно нанесённый макияж, оставляя на прабабулином полотенце для рук розовато-коричневые разводы.

Наконец дело сделано. Долой парик, худи, джинсы, кроссовки – и вот я стою перед ними.

Они таращатся, лишившись дара речи. Секунд пять, может, десять.

Просто.

В полном.

Шоке.

– Это я! – в конце концов говорю я. – Видите? Я ничто – вообще ничто. И знаете, что? Думаю, мне так больше нравится. По крайней мере, это правда.

Я смотрюсь с зеркало и стираю остатки макияжа, пока папа мнётся и говорит всякое вроде: «Бу. Подумай, что ты делаешь».

Бедная прабабуля явно в ужасе. Ба села в низенькое кресло и глядит прямо перед собой, с трудом моргая.

Я думаю о том, что делаю. Я думаю, что, если эта невидимость навсегда, мне придётся к ней привыкать. И ложь больше не поможет.

Леди отступила в дальний угол комнаты, напуганная повышенными голосами.

– Ко мне, Леди, – говорю я, гораздо мягче, и, хоть она меня и не видит, она уже привыкла ко мне и подходит к тому месту, где я стою. Мне нравится, что в комнате есть хоть одна личность (если считать Леди за личность, а я вроде как считаю), кому явно всё равно, видимая я или нет.

Я на полпути к двери, когда вижу, как ба встаёт и делает рваный вдох. Когда она заговаривает, фраза получается тихой, почти неразличимой, но в следующих трёх словах заключено столько печали, сколько я никогда в жизни не слышала.

– Я потеряла дочь.

И когда она произносит это, мне жутко хочется подойти к ба, обнять её и услышать, что всё будет хорошо. Я стою на пороге и уже собираюсь сделать шаг, как вдруг прямо в меня врезается крупная медсестра – бам! – и взвизгивает от удивления. Она оттеснила меня в сторону, и мне остаётся лишь шмыгнуть в коридор.

Леди идёт со мной. Медсестра перепугана до чёртиков: она задела меня рукой.

– Ай-й-й! Я потрогала! Я что-то, кого-то потрогала!

Поднимается переполох, и мы бежим.

Минуту спустя мы уже на побережье, глядим на море цвета индиго, и я чувствую себя очень, очень растерянно.

Дело не только в том, что я наорала на столетнюю старушку и убежала, разве что не хлопнув дверью, от своего вновь обретённого папы, как дерзкий подросток из какого-нибудь сериала.

Дело ещё и в том – помимо всего прочего – что я проигнорировала тот факт, что моя собственная ба тайно горевала почти десять лет. Её «Я потеряла дочь» не выходит у меня из головы.

Плюс ко всему я в ужасе, потому что моя невидимость, кажется, сделалась постоянной.

Кроме того, я ослабла и вымотана – я осознаю, что не ела с прошлого вечера. Я даже не вспомнила об этом за всем беспокойством, волнением, страхом, злостью и примерно несколькими миллиардами других эмоций, которые испытала за последние полдня или около того.

Но да. Теперь, когда я об этом наконец вспомнила, я голодная как волк, да ещё и пить хочу.

Я поворачиваюсь посмотреть на «Прайори Вью» и вижу арендованный папой Ниссан Микра, выезжающий с подъездной аллеи и устремляющийся к побережью с ба на пассажирском сиденье.

Я знаю, что вспылила, и, не думая, поднимаю руку и машу.