Золото Хравна - Мария Пастернак

Они поднялись и вновь бросились бежать. Однако перезарядить арбалет для Альгота было что глазом моргнуть.

Дыхание альвы было едва слышно в темноте.

Меж тем снаружи послышались голоса и скрежет лыж о ледяную корку.

— Где они? — пробурчал Дидрик Боров.

— Ищи следы.

— Следов полно, но они старые. Бегали какие-то дети.

— Маленькие финские поганцы, — пробурчал Стюрмир. — А свежие следы есть?

— Не видать. Все обледенело.

— Все равно им не уйти, — рассмеялся Стюрмир. — Рано или поздно они придут ко мне сами, вот что забавно, Альгот. Это, пожалуй, самое потешное в нашей охоте: я их ловлю, а они сами идут ко мне! Точно рыбешки на живца! И не надо даже Финнова пения, от которого выть хочется.

Шаги и разговоры снаружи стали удаляться, они звучали все тише. Наконец альва произнесла певучим голосом:

— Можно выходить.

Лес трепетал под ветром, месяц взбирался все выше, становилось светлее.

Вильгельмина с интересом разглядывала женщину из маленького народца. В лунном свете трудно было сказать, сколько ей лет, но, кажется, она была довольно молода. Ее лицо было округло и миловидно. Длинные косы, ниспадавшие на ее плечи из-под платка, были перевиты кожаными лентами, на концах которых позвякивали маленькие амулеты из кости. Парка из оленьей шкуры была украшена и вышита цветными нитями — крупным узором из крестов, треугольников и непонятных фигур.

— Очень плохой человек Стумир! — сказала она, махнув рукою в ту сторону, куда ушел Стюрмир. — Пойдем, пойдем! Быстро! — И она добавила еще несколько слов на своем языке.

— Что она говорит? — спросил Торлейв.

— Просит надеть лыжи. Говорит, быстрее пойдем, — объяснила Вильгельмина.

— Ты ее понимаешь?

— Кажется, да… Немного похоже на тот язык, которому бабушка учила меня в детстве.

Маленькая женщина быстро бежала впереди. Вильгельмина с удивлением увидела, что лыжи ее разной длины: правая короче левой.

— Зачем это? — спросила она Торлейва.

— Чтобы удобнее было отталкиваться, — отвечал он. — Некоторые охотники тоже этим пользуются.

Они спустились в небольшую ложбинку и оказались на укромной поляне. Вильгельмина не сразу заметила приземистый дом — так хорошо был он спрятан меж скал, укрыт снегом и молодыми березками, что росли на его крыше. Вильгельмина приняла бы его за кучу хвороста или медвежью берлогу, не будь рядом плетеной изгороди, поленницы и шестов для растяжки шкур. Из отдушины поднимался легкий дымок, ветер нес его в сторону.

Громко залаяли собаки и выбежали из-за дома навстречу им, виляя хвостами. Финка протягивала к собакам руки и что-то говорила им, смеясь и трепля их косматые холки.

— Она говорит им, что мы хорошие люди и нас можно не бояться, — перевела Вильгельмина.

Торлейв усмехнулся.

— Откуда она знает?

Финка обернула к нему свое круглое лицо:

— Айли понимает хороший человек, — объяснила она и добавила, приложив к груди руку в маленькой меховой рукавице: — Я Айли.

Торлейв поклонился ей:

— Торлейв, сын Хольгера. Мы из Эйстридалира.

— А я Вильгельмина.

— Это — собаки, — финка широко улыбнулась.

Псы сели рядком и, вывесив языки, смотрели на хозяйку: один был рыжий, другой белый, третий с черными пятнами, четвертый в рыжий крап, а пятый — совсем черный от лап до хвоста.

— Вот этот похож на Буски, только Буски больше и лохматее! — И Вильгельмина объяснила финке на ее языке: — Буски — это моя собака. Он остался дома, в нашем хераде, в Эйстридалире.

— У тебя дома тоже ездят на собаках? — спросила Айли. — Мне говорили, у вас на юге ездят только на лошадях.

— Да, в основном на лошадях, — согласилась Вильгельмина и добавила по-норвежски: — Я никогда не езжу на Буски. Хотя иногда он возит меня на лыжах, а я держусь за шлейку.

— Я раньше жила не здесь, — рассказала Айли. — Далеко, на севере, там был дом. Было голодно, и наши люди все пришли сюда. Я была маленькая тогда.

— А где же ваши люди?

— Кто где, — пожала плечами Айли. — Те умерли, те ушли. Или живут здесь, неподалеку. Бывает, мы сходимся вместе, толкуем о старых временах. Думаем: вот соберемся — и тоже уйдем.

— Куда уйдете?

— На север, домой.

— Там лучше?

— Там дом. Здесь саами^[141] теперь нельзя охотиться. Большой человек, которого зовут Лагман, сказал: нельзя. Охотиться нельзя. Ворожить нельзя, нойду^[142] тоже нельзя. Одного из наших нойду убили. Он ничего не сделал, а они отвезли его на свой тинг и велели ему платить много денег или пять коров. У саами нет коров, и денег тоже нет. Потом его снова увезли, и он уж не вернулся. Старики сказали, они убили его за то, что он говорил с духами. Все саами хотят домой, на север. Там красиво, и люди не такие злые, как тут. Ты понимаешь?

Вильгельмина кивнула.

— Я сразу увидала, что ты одна из нас. Ты не такая, как все здесь. И твой жених не такой: он добрый.

Вильгельмина смутилась.

— Он не жених.

— Мина, о чем вы говорите? — спросил Торлейв. — Я ни слова не понимаю.

— Как не жених? — удивилась Айли. — Конечно жених! Он же добрый. Чего ж тебе еще?

— Да, это верно, — проговорила Вильгельмина, задумчиво посмотрев на Торлейва. — Она говорит о своей родине — там, на севере, — пояснила она ему.

— Заходите же в дом! — пригласила Айли. — Вам надо поесть, и отдохнуть надо.

— Когда это ты выучилась говорить по-лопарски? — рассмеялся Торлейв.

— Бабушка учила меня, — сказала Вильгельмина. — Это простой язык. Айли приглашает нас войти.

Айли отворила плетеную дверь. В доме было жарко натоплено, пахло квашеной рыбой, похлебкой; посреди комнаты горел огонь, освещая тесное жилище. Стены были сложены из веток, глины, дерна, пол устелен шкурами. На огне на четырех камнях стоял большой котел. Мальчик лет десяти в кожаной рубашке помешивал похлебку ложкой.

— Это Ени, — сказала Айли.

Ени поднялся навстречу гостям — он явно был хозяином в доме. Когда взрослые расселись у огня, он занял свое место рядом с ними, а не ушел в детский угол, где из-за занавески виднелись еще три светлых головенки и блестели любопытные глаза. Там же висела деревянная обтянутая мехом люлька, в ней спал совсем крошечный младенец. Его крутолобое личико ясно светлело в полутьме.