Кыш и Двапортфеля - Юз Алешковский

В «Кипарисе» до завтрака отдыхающие делали на спортивной площадке зарядку. Одни занимались с гантелями, другие – подтягиванием на турниках, третьи растягивали эспандеры. Феди среди делавших зарядку не было. А папа и Василий Васильевич прыгали со скакалками. Увидев меня, папа заулыбался, застеснялся, перестал скакать и крикнул:

– Отойди и жди у корпуса! Не мешай.

Василий Васильевич подошёл и успокоил меня:

– Всё откладывается… Он получил телеграмму, которая спутала все его планы… Жди. Я всё помню. – Он снова пошёл скакать через прыгалку.

Мы с Кышем проведали павлина. Он клевал из миски варёную морковку и свёклу. Кыш подошёл, обнюхал его со всех сторон, облизнулся и посмотрел на меня:

«Никогда не съем эту птицу!»

– За то, что ты воспитанная собака, я тебя хвалю. А за то, что ты ночью побоялся побежать за преступником… мы ещё об этом поговорим!

Я сел на скамеечке около главного входа, чтобы вспомнить ночные события, но не успел. Корней Викентич вышел из корпуса, держа под руку расстроенного Федю, и душевно говорил ему:

– Не отчаивайтесь. Жена по-своему права. Войдите в её положение. Знакомы вы с псом без году неделя. И расстанетесь без особых душевных травм.

Я подошёл к Корнею Викентичу и сказал:

– Доброе утро! Я пришёл, чтобы спросить, как дела у нашего папы.

– Он начинает обретать человеческий облик. Он удивительно упрям. Главное – не мешать ему.

– Наоборот: мы с мамой будем рады, если вы ему прибавите нагрузки.

Корней Викентич ушёл, а Федя сел рядом со мной и вынул из кармана телеграмму:

– Вот читай. Ответила «молнией»!.. Жена называется…

– Категорически приезжай собакой самим жить негде вплоть развода целую Нина, – прочитал я вслух «молнию». – Тут же сказано: «приезжай» и «целую». Значит, всё в порядке!

– Везде пропущено «не». Понимать надо. Это же телеграмма, а не письмо. Выходит: «не приезжай…» И не целует она меня… Как я псу теперь в глаза погляжу? Как? – спросил Федя. – Но если уж рубить, так сразу! Прощай, собака!

Федя решительно направился на хоздвор. Мы с Кышем побежали за ним.

Норд ещё издали учуял его, бросился навстречу и, привстав, положил на Федины плечи передние лапы. Федя обнял пса. По щекам у него текли слёзы. Кыш заскулил, почувствовав во всём этом что-то недоброе. У меня тоже комок подступил к горлу. Я сказал:

– Надо упросить Корнея, чтобы Норд остался здесь навсегда. Еды хватит. И павлина будет охранять, чтобы последних перьев не выдернули.

– Без меня он тут жить не станет. Опять бродяжничать пойдёт… Делать великолепную стойку за конфетку. Пока… пока не… Да что тут говорить! Разом так разом. Не разводиться же с Нинкой в конце концов? Пошли, Норд, – зло и твёрдо сказал Федя.

Несчастный пёс сразу понял, что случилось что-то непоправимое, и за одно мгновение постарел на двадцать лет. Он, полузакрыв глаза, ковылял за Федей, а мы с Кышем плелись следом и ничем не могли помочь ни человеку, ни собаке. Но смотреть, как Федя отведёт Норда куда-нибудь подальше, прикажет больше к нему не подходить, и заметить при этом взгляд собачьих глаз я тоже не мог.

Мы с Кышем подождали, пока они зайдут за угол, и сразу всё вокруг показалось мне серым: и небо, и море вдали, и кипарисы, и всё, всё, всё…