Динка - Валентина Осеева

Динка сидит на утесе и весело болтает:

– К нам дядя Лека приезжал! Он сказал, что мы с Мышкой молодцы и что Виктор Николаевич на нас не сердится!

– А чего ему сердиться! На чужой каравай рта не разевай! Дружбу разбивать нельзя! – серьезно говорит Ленька.

Заходящее солнце освещает большой камень Стеньки Разина. На камне сушится сорванная трава, а внизу, у входа в «пещеру», горит маленький костер и в котелке варится картошка. Ленька, сидя на корточках, подкладывает в огонь щепки.

– А я вашего Костю видел... у Митрича... И дедушка Никич твой там был, – говорил Ленька.

– Зачем? – удивляется Динка.

– Так, верно, зашли... Никича-то я часто у рыбаков вижу, а вот Костю в первый раз... Я испугался да скорей ушел! – тыкая ножом картошку, говорит Ленька.

– Костя ничего не сказал. Они с Катей уже совсем помирились. Катя такая веселая стала и ко мне ничуточки не придирается... А мама вчера опять с последним пароходом приехала! – рассказывает Динка.

Ленька стягивает рукава и, захватив ими котелок, снимает его с огня.

– Сейчас картошку есть будем! – сглатывая слюну, говорит он.

– Давай! – весело соглашается Динка и, усевшись поудобнее, ждет.

Ленька выливает воду из котелка и кладет на камушек жестянку с солью.

– Ну, давай мне! – заглядывая в котелок, говорит Динка.

– Погоди, она горячая... Пальцы обожжешь!

Ленька вынимает одну картошку и кладет на камушек.

– Вот остынет, тогда и будешь есть.

– А ты?

– Сейчас и себе остужу, – говорит Ленька, вытряхивая из котелка еще три картошки.

Ленька не ел со вчерашнего вечера. Утром, потолкавшись на пристани и не заработав ни копейки, он пошел к Митричу. Но у Митрича были Костя и дедушка Никич. Договориться насчет продажи рыбы не удалось, и Ленька снова пошел на пристань. Утренние пароходы уже прошли, и никто не нуждался в его услугах, а голод начинал мучить все сильнее... Базарная площадь тоже опустела, торговки разошлись, и только кое-где одна-две еще сидели с семечками. Ленька вспомнил, что вчера мужики грузили на лодку картофель и у одного из них лопнул мешок. Пошарив около мостков, он нашел завалявшиеся в песке четыре картофелины и пошел на утес.

Слушая болтовню Динки и подкладывая щепки в огонь, мальчик нетерпеливо ждал, пока сварится картошка, и думал о том, что завтра надо во что бы то ни стало проехать «зайцем» в город и постараться заработать себе на хлеб.

– Ну, ешь, – сказал он, придвигая к Динке картофелину.

Динка, обжигаясь, неумело чистит кожуру и, макая картошку в соль, спрашивает:

– А хлеба у тебя нет?

– Да вот... не купил я... – вздыхает Ленька.

Динка тревожно вглядывается в бледное лицо товарища и, вспомнив тот день, когда он обещал ей накупить всякие подарки, тихо спрашивает:

– Ты еще не забогател, Лень?

– Нет еще. Вот завтра поеду в город... может, работу какую найду... Иной раз привезут чего-нибудь в лавку, ну, лавочник и зовет: кто, мол, хочет таскать. А то просто на базаре кухарка али барыня накупит всякой провизии, а нести ей тяжело, и тоже просит: «Поднеси, мальчик»... Работа найдется... Вот поеду завтра... – глотая горячую картошку, говорит Ленька.

– А сегодня никто тебе не сказал: «Поднеси, мальчик»? – задумчиво спрашивает Динка.

– Сегодня я поздно пошел. Раз – то, что ночью не спал, захолодал, как лягушка, а два – то, что к Митричу ходил; думал, он рыбу пошлет продавать, а Митрич ничего не сказал... Ну, а пароходы прошли... – рассказывает Ленька.

Динка заглядывает внутрь Ленькиной пещеры и мысленно представляет себе, как, съежившись, сидит тут ночью захолодавший, как лягушка, Ленька.