Марселино Хлеб-и-Вино - Хосе Мария Санчес-Сильва

В глубокой тишине изумлённые братья слушали настоятеля, не решаясь прервать его.

— Одна радость, — сказал наконец брат Негодный, — хотя бы мальчик не знал этой печальной истории.

— А они ещё живы? — поспешно спросил брат Хиль. — И знают ли о смерти своего сына?

— Всему своё время, брат, — ответил настоятель, с любовью глядя на него. — Пока же слушайте дальше.

Днём они спали в стороне от дороги, а ночью двигались дальше — Клаудио, Эльвира и их младенец. Она всё слабела, но следовала за мужем, собрав последние силы, и пыталась кормить малыша, как могла.

По вечерам Клаудио покупал что-нибудь — лучше всего в стоящих на отшибе харчевнях. Взятые с собой монетки таяли на глазах.

— Ох, Клаудио, беда-то какая! — причитала Эльвира. Она чувствовала, что заболевает, — а ей ведь надо было кормить младенца.

— Ничего, вот доберёмся до границы, — подбадривал её муж.

— Так в деревне говорили, что там как раз эпидемия…

— А здесь меня ждёт верная гибель, Эльвира, если только попадусь, — возражал он.

Наконец, измученные голодом и лишениями, невыспавшиеся и перепуганные, они решили купить на последние деньги еды в ближайшей деревне. Клаудио оставил ослика с женой и ребёнком на площади, а сам вошёл в лавочку.

— Издалека вы? — спросил его лавочник.

— Да вот, завернули по пути, — ответил Клаудио.

Он купил хлеба, вина и несколько сардинок. Когда он заплатил за них и вышел, любопытный лавочник прильнул к окну, чтобы посмотреть, куда направятся проезжие.

Осёл напрасно искал хоть какую-нибудь съедобную растительность на глинистой дороге, а младенец тем временем спокойно спал у груди своей мамы.

Лавочник решил, что всё это как-то подозрительно, накинул куртку и вышел на улицу.

Клаудио упаковал покупки в перемётную суму, потом взял осла за повод и отправился в путь. Выйдя за город, они остановились перекусить.

— Так мы никогда не доберемся, — говорил Клаудио.

— Но я быстрее никак не могу, — сокрушалась Эльвира.

Как будто по наитию Клаудио взглянул на младенца: осёл что-то жевал в нескольких шагах от них, а в тени, под раскидистым деревом, мать уложила ребенка. Клаудио заколебался, но наконец сказал:

— Вот если бы оставить малыша…

— Нет, ни за что! — дрожащим голосом воскликнула мать.

Они вновь пустились в путь, и через некоторое время вдали показались очертания большого дома посреди полей. Клаудио внимательно всматривался вперёд не сбавляя шага, и в глазах его была решимость. Крепче взявшись за повод, он направил осла к дому.

Они подошли ближе — и то, что издали они принимали за хутор, оказалось монастырём.

— Тут монахи живут или монашки. Уж они-то лучше всех о нашем сыне позаботятся! — уговаривал Клаудио.

Эльвира заплакала.

— Даже имени нет у моего мальчика, и крестить мы его не успели…

— Вот здесь ему и имя дадут, значит.

— А я-то его в честь деда назвать хотела, — сокрушалась Эльвира, прижимая сына к себе.

Ещё не рассвело, когда Клаудио остановил осла возле монастыря и попытался взять ребёнка у жены. Но она только крепче прижимала его к груди, а муж грустно уговаривал её:

— Моя жизнь в опасности, Эльвира. Если меня поймают — то убьют, а я не хочу умирать так рано. Бога ради, дай мне ребёнка; вот увидишь, так лучше. Мы будем знать, где он, и потом сможем за ним вернуться. Не плачь так громко, пожалуйста, ведь нас же услышат…

И вот уже мать осталась сидеть на ослике с пустыми руками, тихонько всхлипывая, и только плечи ее дрожали под накинутым на них платком.

Клаудио осторожно положил спящего младенца на землю, возле самых ворот монастыря, и поспешил вернуться к жене. Обняв её и пробормотав что-то утешительное, он взялся за повод и как можно скорее повёл осла прочь.

— Тут-то мы мальчика и нашли! — вспомнил брат Кашка.

— Да, брат, именно так, — согласился настоятель.

— Как он плакал, бедняжка!

— И немедленно зазвонил колокол, и все мы тут собрались, — сказал брат Негодный.

— А брат Кашка стал о нём заботиться, и с тех пор едва разрешал к нему прикоснуться, — добавил брат Бим-Бом.

Брат Кашка улыбнулся:

— А до чего он был голодный!..

— И все мы стали искать, в какую бы хорошую семью его пристроить, — продолжил брат Бернард.

— Вот про это лучше не надо, — со смехом прервал его настоятель.

— Интересно, родители-то от этой родственницы потом узнали про мальчика? — спросил брат Значит.

— Они очень редко переписываются: он ведь смог добраться до Кубы. Она сказала мне, что написала брату о смерти Марселино, а больше я ничего не знаю.

Монахи замолчали.

— А теперь вот мальчик сам от нас ушёл, — вздохнул печальный брат Кашка.

— Не забывайте, брат, что так же уйдём мы все, что такова наша судьба, и потом все мы вновь увидимся там, — и настоятель указал вверх. Братья подняли глаза к потолку. Он был весь в лесах, как, впрочем, и всё вокруг: в монастыре шла большая стройка.

Глава пятая

Когда Марселино был совсем маленьким и даже почти не помнил потом о тех годах, он научился креститься. Он только начинал ползать, когда отец-настоятель взялся обучать его сей премудрости.

Некоторое время спустя настоятель решил, что этого недостаточно, и попытался было показать мальчику, как нужно осенять себя малым крестным знамением на лбу, устах и груди^[9].

Но вскоре выяснилось, что это куда более трудная задача, чем представляется взрослым, так что отец-настоятель, у которого дел было больше, чем у всех остальных, — ему ведь надо было работать наравне с другими, да ещё и целым монастырём управлять! — уступил место учителя брату Кашке. Тот трудился, не жалея сил, и наконец смог в надлежащее время доложить общине, что Марселино делает несомненные успехи.

Однако молиться по-настоящему мальчика научил брат Негодный. Старик подолгу лежал в своей келье один, терзаемый болью, и даже пошевелиться не мог; но зато он знал больше, чем все монахи, интересных историй, и Марселино был совсем не прочь посидеть у него. Сперва брат Негодный научил его трём совсем коротеньким молитвам: «Младенец Иисус, будь мне Другом!», «Дева Мария, я совсем один, будь со мной!» и «Благословенный святой Франциск, сохрани моих папу и маму». Впрочем, тут Марселино всегда ставил маму впереди.