Две повести о Манюне - Наринэ Абгарян

Гаянэ тихо лежала в постели и ждала, когда заснет Каринка. Как только стены нашей квартиры задрожали от храпа сестры, Гаянэ подтянула к себе пальто, надела его и застегнулась на все пуговицы. Пальто вкусно пахло нафталином, которым его щедро сдобрила тетя Варя, когда собирала в путь-дорогу из Норильска в Берд. Гаянэ натянула на голову капюшон, спрятала руки в карманы и полежала какое-то время в постели, любуясь, как под тусклым лунным светом переливаются серебристые пуговицы. Потом она тихонько сползла с кровати, взяла с полочки ножницы, аккуратно срезала одну пуговицу и проглотила ее. Посчитала пуговицы. Остались четыре штуки. Подумала, срезала еще одну. Попыталась засунуть ее сначала в ноздрю, потом в ухо. Но потерпела неудачу, потому что пуговица оказалась достаточно большой. Тогда Гаянэ, ничтоже сумняшеся, проглотила и ее.

«Остались три штуки, одна Наринке, одна Каринке и одна Маньке», – решила она и, довольная собой, легла спать.

Наступившее утро стало недобрым для всей нашей семьи. Ибо вопль, который издала Каринка, не обнаружив пальто, силой децибелов мог сравниться только с ревом взлетающей баллистической ракеты.

Она вытряхнула мирно посапывающую Гаянэ из пальто, влезла в него и… недосчиталась двух пуговиц. Гаянэ не стала дожидаться мучительной смерти и припустила в родительскую спальню.

– Спасите меня, – кинулась она ласточкой между мамой и папой и зарылась под одеяло.

На дальнейшие расспросы, куда подевались пуговицы, Гаянэ молчала как партизан. И только к обеду призналась маме, что проглотила их.

– Я подумала, что это конфеты, – расплакалась она.

– А если бы ты подавилась? Пуговицы-то вон какие большие, – всплеснула руками мама.

Пришлось Гаянэ два дня ходить по-большому в детский горшок Сонечки.

– Есть чего? – спрашивали мы ее каждый раз, когда она выходила из туалета.

– Неть, – расстраивалась Гаянэ.

И только на третий день пуговицы, наконец, вылезли.

– Фу, какая гадость, – ругалась Каринка, пока мама пришивала их на место.

– Никакой гадости, – успокаивала ее мама, – я их хорошенечко помыла, так что не переживай.

С тех пор, наученная горьким опытом, Каринка отказывалась оставлять без присмотра свое пальто.

– Оно там будет в безопасности, – убеждала она маму.

– Наоборот, оно дома будет в безопасности, мало ли что может взбрести вам в голову на море?

– А если его украдут? – беспокоилась Каринка.

– Не украдут, не волнуйся.

– Ладно, – скрепя сердце согласилась сестра.

Потом Гаянэ решила, что без своего велосипеда никуда не поедет.

– Мам, – обрадовала она маму, – без лясипеда я никуда не поеду!!!

– С велосипедом тебя не пустят на борт самолета.

– Это почему не пустят, – вмешалась Каринка, – его вообще необязательно брать в салон, можно привязать велосипед к ноге самолета, и он долетит с нами до Адлера!

– Вот! – обрадовалась Гаянэ. – Без лясипеда не поеду!

– Где ты у самолета ногу видела? – полюбопытствовала я.

– Там же, где и у тебя, – огрызнулась она.

– Ума палата, – постучала я себя по лбу.

– От умыпалаты слышу, – полезла в драку сестра.

– Подеретесь – никуда не поедете, – предупредила мама.

Мы нехотя разошлись по разным углам комнаты.

– Без лясипеда не поеду, – напомнила Гаянэ.

– Кто, ну кто меня за язык тянул, – схватилась за голову мама.

Ереванский аэропорт встретил нас толкотней и изнуряющей духотой. Ба путешествовать категорически не любила, поэтому пребывала в недобром расположении духа. Сначала она поругалась со всеми в очереди на регистрацию (что вы по мне вдоль и поперек ходите, ищите другие маршруты для променада), потом она поругалась с уборщицей в зале ожидания (в туалете вонь и грязища, а ты тут тряпкой елозишь по полу). Потом мы толпились под палящим июньским солнцем возле трапа самолета, а нас все не пускали внутрь, и Ба поругалась сначала с бортпроводником (на одну ногу наступлю, за другую потяну и разорву пополам, щенок), потом поцапалась со стюардессой (глаза аж до висков подвела, а детей в самолет не пускаешь). Под ее натиском детей впустили в самолет, и мы стояли наверху, махали родителям рукой, а Гаянэ обливалась горючими слезами и говорила: «Щас мы улетим, а мама останется валяпальту».

Потом мы полетели на самолете, и стюардесса с подведенными глазами разносила на подносе мятные леденцы в желтой обертке с голубеньким самолетом на боку. Всем она дала по одной конфетке, а нам, покосившись на Ба, – по три. Ба мигом растаяла лицом и даже позволила себе некое подобие одобрительной улыбки. А мы весь полет забавлялись тем, что ели конфеты, а потом нас рвало в целлофановые пакеты, которые в большом количестве принесла стюардесса.

– Ну зачем вы их едите, – ругалась Ба.

– Нас и так рвет, с конфетами хотя бы вкуснее, – стонали мы.

– Если смыть с тебя всю косметику, глядишь, под ней и обнаружится миловидное личико, – поблагодарила Ба на прощание стюардессу, когда покидала салон самолета.

– Простите? – не поняла стюардесса.

– Прощаю, – отрезала Ба.

Адлер нам очень понравился. Пока мы ехали из аэропорта, и Ба ругалась с водителем такси, что он плохо водит (тормоза-то помнишь где находятся или рукой показать?) и много денег берет за проезд (я смотрю, счетчик тикает очень резво, небось подкрутил там какую гаечку), мы вертели головами и любовались городом.

– Ух ты, как много людей, – вздыхала Манька, – в стотыщ раз больше, чем в Берде.

– В стотыщмильонов раз, – важно говорила Каринка.

– В стотыщмиллиардов, – не уступала я.

– А мы лясипед не взяли, – вспомнила Гаянэ и горько расплакалась.

Дом, в котором мы сняли две комнаты, принадлежал грузинской родне моей преподавательницы по игре на фортепиано Инессы Павловны.

– Гоги – мой двоюродный брат. Очень честный и порядочный человек, а жена его вообще прелесть, – уверяла нас Инесса Павловна, – так что не волнуйтесь, вам у них будет очень комфортно.

Гоги оказался мужчиной гигантского роста и могучего телосложения. На лице у него красовались лихо подкрученные кверху пышные усы, от глаз к вискам разбегались тоненькие лучики морщин.

– Гамар джоба, – пожал он мужчинам руки, – как доехали?

– Лучше бы не ехали, так доехали, – любезно отозвалась Ба и прошла сквозь опешившего хозяина в дом. – Где тут наши комнаты?

– Теща? – скорбным шепотом спросил папу Гоги.

– Нет, – замотал головой папа и кивнул в сторону дяди Миши, – это его мама.

– Пойдем, покажу ваши комнаты. – Гоги отобрал у дяди Миши чемодан, взял его под локоток и повел в дом.