Дети Ченковой - Людо Ондрейов

— Он у луга живет, — отвечает Овечка.

— У него, значит? У меня тоже недурна, — говорит Грзнарик.

— Твоя пила и Алексина — это все равно что деревня Грушковец и город Ко́шице, — говорит дядюшка Овечка.

— Что-о?

— Да. Не веришь — у Белуша спроси.

— У дядюшки Алексина и киянка[15] хороша, — говорит Винцо Белуш.

— О киянке и говорить нечего, — возражает Винцо Дрнай.

— Вы сказали: Грушковец и Кошице. Разве это унижает Грушковец? — спрашивает Винцо Штебел.

— Кто сказал, что унижает? Мы о пиле и киянке говорим.

— Грушковец городом собираются сделать, — сообщает Винцо Штебел.

— Грушковец? А что можно из Грушковца сделать? Пока что у нас только парк и есть. Из-за этого? Так, по-моему, из Грушковца никогда города не будет, — возражает дядюшка Лукач.

— Лет этак через сто будет, — говорит Винцо Штебел. — Как вы думаете, почему дорогу нам починили?

— Винцо, ты просто глуп, — обрывает его дядюшка Лукач. — Дорогу нам потому отремонтировали, что нужна нам она.

— И раньше она нам требовалась, хоть бы и просто булыжником вымощенная, — снова возражает Винцо Штебел.

— А может, это и правда, — говорит Грзнарик. — Асфальтом дорогу покрыли, захотели с Грушковцем что-то сделать.

— Нам думать об этом нет смысла, — говорит дядюшка Овечка.

— Нет, есть, — возражает Винцо Белуш. — Асфальтовая-то дорога ведь денег все-таки стоит.

— Вот увидите, годиков через сто будет приличный городок из Грушковца, — отвечает Винцо Штебел.

— Что через сто лет тут станет, мы все равно не увидим, нас уж на свете не будет, — возражает дядюшка Лукач.

— У нас и площадь будет, как в Модре или Пезинке.

— Дожидайся! Если бы задумали мы площадь сделать, надо найти какого-нибудь знаменитого человека. В его честь и площадь назвать, — говорит дядюшка Овечка.

— В Модре был Штур, — вспоминает дядюшка Лукач.

— Так это в Модре, — соглашается Грзнарик.

— Стало быть, великий человек, раз ему такой памятник поставили.

— Это известный писатель был.

— И писатель и политик.

— А разве он не генерал был? — спрашивает Винцо Штебел.

— Ты путаешь его со Штефаником, — отвечает Грзнарик.

— А ты тут что делаешь? — вдруг обращается ко мне дядюшка Овечка. — Поглядите только, какие сопляки в трактир ходят! Марш отсюда!

— Что тебе? — спросила меня трактирщица.

— «Бы́стрицы».

— Смотри-ка! Этакий щенок — и уже курит!

— Я не курю.

Я заплатил за сигареты и вышел вон. На улице меня остановил дядюшка Загрушка.

— Винцо, дорогой, я тебя с самого утра ищу.

Он говорит со мной как со взрослым.

— Меня?

— Ну да. Представь себе, сегодня винцентов день. Здесь, в Грушковце, Винцентами хоть пруд пруди. Я ребятам говорю: «Нам следует играть в честь Винцентов». А как можно играть без геликона?

— Без геликона?

— Геликониста нет! Рудо Кемёнеш в Остраву уехал, и приходится всякий раз из Частой геликониста звать. Подумай, кто сейчас побежит в Частую? Мужчине, может, на работу надо идти, а нам музыку начинать с самого обеда. Вот я сразу же о тебе и подумал.

— Обо мне?

— Ведь ты, надо полагать, кое-чему уже научился?

— Песенки играть?

— Не в песенках дело! Будешь делать вот так: хр, хр, хр…

— А я сумею?

— Ну тогда, по-моему, ты чистый болван! Целый месяц музыкальный инструмент терзаешь, хрипеть-то на нем можно бы уже научиться. Станешь делать: хр, хр, хр, хр… А не сумеешь, так для виду хоть надувай щеки. Беги сейчас же за геликоном, а через полчаса будь у меня.

РУДО КЕМЁНЕШ ВЕРНУЛСЯ

Совсем запыхавшись, я влетел в дом. Мама сидела за столом и щипала перья.

— Не пыхти так, ты все у меня сдуешь, — сказала она.

— Да я сейчас уйду…

Не договорив, я вбежал в комнату.

Что такое? На шкафу, на котором всегда торчал геликон, ничего не было.

— Геликон где? — спросил я, бросаясь в кухню.

— Геликон? Я только тебе сказать собиралась. Был здесь этот Кемёнеш и взял трубу.

— Рудо?

— Он самый.

— Ведь Рудо в Остраве?

— Нет.

— Он там!

— Он третьего дня вернулся.

— Третьего дня?

— Да.

— И у нас был?

— Был у нас, дома тебя не застал.

— А что ему понадобилось?

— Да ничего. Взял геликон и ушел.

— Он взял геликон?

— Ну да.

— А почему вы ему отдали?

— Отец отдал.

— А почему?

— Рудо сказал, что труба его.

— Чья?

— Рудова.

— Совсем не его!

— Так он сказал.

— Дядя Загрушка говорил, что все трубы общественные.

— Не знаю.

— Почему же вы отдали?

— Что ты на меня кричишь? — сердито спросила мама.

— А зачем вы ему отдали?

— Иди к нему и спрашивай с него!

— Он мне не отдаст.

— А почему он отдать должен?

— «Почему, почему»! Кому ее дядя Загрушка дал?

— Он тебе на то время дал, пока Рудо в Остраве находился. Вернулся Рудо, значит, и труба опять к нему перешла.

— Она ведь не его!

— Его… Вон там ведро, сходи-ка лучше к Ризику за водой.

— Не пойду!

— Что еще за «не пойду»? Ты у меня только не послушайся!

— Не пойду!

— Ну, без разговоров! — приказала мама.

— А вот и не пойду!

— Ах, вот как?!

Мама встала и пошла за отцовским ремнем.

Я схватил ведро и выскочил на двор. Там с досады и от злости я швырнул ведро в снег и пнул его изо всех сил. Этого делать как раз и не следовало: из сарая вышел отец.

— Ты что делаешь? — удивленно спросил он.

— Ничего!

— Мариша, подай-ка мне ремень! — воскликнул отец, обращаясь к маме, и направился в кухню.

В ту же минуту я оказался на улице.

Я УШЕЛ ИЗ ДОМА

Я думал было пойти к дядюшке Загрушке, да одет был совсем не по-праздничному. Приду к нему в будничном, а дядюшка Загрушка ругать меня за это начнет. Да и зачем я туда пойду? Раз Рудо вернулся, дело и без меня обойдется. Рудо старый музыкант, а я еще ничего играть не умею.

Я отправился бродить по деревне, но пробирался от дома к дому так, чтобы ни отец, ни мать меня не заметили. Как теперь я домой вернусь? Сейчас отец меня непременно выдерет. Правда, можно вечером прийти, когда отец на работу уедет. Мама даст мне щелчок-другой, на том дело и кончится. А может, и просто за вихор дернет. Нет, отец меня не помилует. Пойти домой сейчас, так мне и от мамы и от отца влетит.

Я встретил Юро Ванду и Милана Футко. Они шли кататься на лыжах.

— Пойдем с нами, — позвали они меня.

— Мне что-то не хочется.

— Да у тебя и лыж нету! — воскликнул Милан.

— Я тебе свои покататься дам, — предложил