Дети Ченковой - Людо Ондрейов

— Нет. Неохота мне.

— Просто на лыжах не умеешь кататься, — ухмыльнулся Милан и оттолкнулся сразу двумя палками.

Не пойти ли мне к Лацо Гельдту? Но мама, уж конечно, будет там меня искать. И я не пошел к Лацо.

— Винцо, Винцо! — окликнул меня кто-то.

Оглядываюсь.

— Винцек, ты разве не пойдешь с нами? — Мне улыбается дядюшка Тауберт с барабаном. — Гм… С чего это ты тут ходишь? Ты именинник сегодня, мы в твою честь играть к вам придем.

— Правда придете?

— Ну, понятное дело! К каждому Винценту зайдем. И не только к Винцентам, но и ко всем лесорубам. А ты почему надутый какой-то?

— Да нет, я ничего.

— Ну да, я по лицу вижу.

— Озяб немножко, — отвечаю я дядюшке Тауберту.

— Озяб? Разве так холодно? Ты просто плохо оделся. Почему ты не надел зимнее пальто?

— Нету.

— Как так?

— Дома оставил.

— Ну вот я и говорю, что плохо оделся. Мы придем к тебе сегодня, сыграем в твою честь.

— А когда? Когда придете-то? Вечером?

— Вечером. Сегодня славный такой денек, — говорит дядюшка Тауберт.

— Где там славный! Холодно!

— Это тебе кажется. Зиму через месяц поминай как звали. Ты погляди, воды-то сколько на дороге!

— Дождик идет.

— Никакого дождика нет. Такое тепло — хорошая примета. Примету знаешь?

— Нет, не знаю.

— На винцентов день воды много — вина будет много.

— А почему?

— Оттепель сегодня.

— Но почему же вина будет много?

— Люди опытные уж знают.

— Но неправда это, наверное.

— Как бы не так! Если на Винцента курица из лужи воды напьется, значит, в тот год вина много будет… Так ты, значит, не пойдешь с нами?

— Рудо Кемёнеш вернулся, — еле выговариваю я, потому что у меня в горле стоит какой-то ком.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Набедокурил что-нибудь? Признавайся.

— Да нет, ничего.

— Ну так я пошел.

ГОЛУБЕЙ МНОГО

Я все еще бродил по деревне. Мне холодно, хоть и оттепель. Снега ой-ой еще сколько! А на дороге слякоть. Хоть бы пальто у меня было!

Я нашел на винограднике сторожку и оттуда давай глядеть на горку, где было полно ребятишек. Они скатывались с бугра на лыжах, на санках. Им-то что, дома их никто не заругает! Может, и побранят, так не побьет хоть никто.

Анча Фиалова спускалась в деревню по руне. Руна — это такая насыпь из камней между виноградниками. Руны длинные и летом зарастают малиной, но сейчас вся малина под снегом.

Эй, эй! Конечно, это Анча Фиалова. Я сразу узнал ее по голосу.

Со стороны Врби́нки послышалось пение. Я подумал, что, должно быть, поет Мишко Штефанец. Как знать, может, еще водятся у него этакие голуби зобастые — дутыши? Они обязательно у него быть должны: ведь Мишко Штефанец голубей не убивает и не продает. А не зайти ли к нему погреться?

Вот я и пошел.

Мишко — высокий, тощий старик. Зимой и летом он носит короткую кожаную куртку и кожаную фуражку. Взрослые к нему не ходят, а порой и смеются над ним. Детям говорят, что нужно уважать всякого человека, а сами друг дружку высмеивают. Кто его знает, может, они голубям Мишко завидуют?

Я остановился у деревянной калитки.

Мишко стоял на лесенке, доставал из кармана зерно и давал клевать его голубям прямо с руки.

— Мишко, можно к тебе зайти поглядеть?

— Что? — И старик обернулся ко мне.

— Мне на голубей поглядеть охота.

— На голубей? Много таких найдется! Вдруг голубь какой-нибудь пропадет, а я ищи его потом.

— Почему же он пропадет?

— Таких, как ты, я уж не один десяток видывал!

— Мишко, а я у тебя еще ни одного голубя не взял. Если хочешь, я тебе помогу голубятню почистить.

— Голубятню? И другие чистили, да только почти всякий раз после того у меня голуби пропадали.

— А какие? Какой голубь у тебя пропал?

— Какой? Как же я тебе покажу, раз его у меня нет? Если бы голубки не несли яиц, у меня бы все голуби перевелись.

— Голубки и сейчас несутся?

— Много будешь знать — скоро состаришься!

— Мишко, у тебя был такой белый-белый, он еще пропал у тебя осенью…

— Правда, пропал такой. И осенью, и зимой мои голуби пропадали… Гу-у, — загукал он, и все голуби слетелись к нему с крыши.

— Мишко, да ты с голубями умеешь разговаривать!

— Что?

Он взял в ладони голубя, который сел ему на плечо, и посадил птицу в голубятню.

— Попробуй скажи им что-нибудь, — принялся я его упрашивать.

— Голубям сказать? С голубями разговаривать не след, их понимать надо. А что озорник, как ты, понимает? Приходит такой сорванец с рогаткой, натянет резинку — и птица лежит у моего порога. Я несу ее в сад — закопать, а другой головорез просит продать мне птицу для супа. Годится ли голубя в суп класть? В суп хороша и ворона. Ты уже ел ворону?

— Нет, не ел.

— Сама ворона не больно-то хороша, а суп — это да! Я как-то варил-варил ворону, а она все жесткая, словно чурка буковая.

— Правда?

— Правда.

— Мишко, можно к тебе погреться?

— Иди!

Мишко слез с лесенки и отпер калитку.

У МИШКО ШТЕФАНЦА

Мы уже были в доме, а Мишко все рассказывал и рассказывал о своих голубях. Он сказал, что жил у него как-то один дикий голубь. Спал он в крайнем гнезде голубятни, в которое течет вода с крыши. Конечно, это весной было, когда то и дело дождик идет. Как раз в такое время голубь и прилетел, а домашние ему покоя не давали. Дикий и месяца не выдержал.

— Какой же он был?

— Клинтух.

— Клинтух?

— Да. Есть еще один дикий голубь, который называют вяхирем.

— И такой у вас тоже был?

— Нет, такого не было.

— Какой вяхирь с виду?

— Вяхирь? Вяхирь побольше.

— Побольше всех других голубей?

— Зачем всех? Побольше клинтуха вяхирь. Глаза у него желтые. Глядит, глядит, а как человека заметит, сразу и улетает.

— Почему же он улетает?

— Боится.

— И тебя он боится?

— Да.

— Я видел дикого голубя, не знаю только, как он называется.

— Клинтух, — сказал Мишко.

— Может, это был вяхирь?

— Нет.

— Мог быть.

— Нет, не мог.

— Почему?

— У вяхиря глаза желтые.

— А может, и у этого были желтые?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Вяхирь — птица умная. Он смотрит на человека с сосны, а сам не показывается.

— Прятаться хорошо умеет?

— Да.

— А ты его сам видел?

— На сосне видел.

— Что, он семена клевал?

— Да, на сосне семена