Дети Ченковой - Людо Ондрейов

— Ребята, какая это парта? — спросила учительница.

— Старинная! — ответили некоторые.

— Какая?

— Прочная, — ответили остальные.

Учительница засмеялась и ничего не сказала.

«ВИНЦЕК, ТЫ САМ ВИНОВАТ!»

Все остальное в школе было в порядке. Я исправился и после уроков обычно сидел дома, а на улицу выходил, лишь когда меня посылали в магазин или по воду.

— Гру-гру! — кричали мне вслед мальчишки и девчонки, но я не обращал на них внимания; рассердишься, так они без конца смеяться надо мной будут.

— Гру-гру!

Я шагаю по дороге, словно глухой.

— Винцо!

— Ну?

— Ты, видно, оглох!

— Нет.

— А куда ты идешь?

— Никуда.

— И тебе не хочется поиграть с нами?

— Нет.

— А что у тебя?

— Где?

— В карманах.

— Не́шточки.

— Не́шточки?

— Ага.

— Что это такое?

— Вон какие вы любопытные!

— Покажи нам!

— Не покажу.

— А вправду это нешточки?

— Вправду.

— Зачем они тебе?

— Я выращиваю дома молодые аэропланы.

— Голубей?

— Аэропланы.

— Самолеты?

— Ага.

— При чем же тут нешточки?

— Вот при том! Чем мне самолеты кормить?

— Гру-гру!

— Вот я вас и разыграл!

— Это мы тебя разыграли!

— Как бы не так!

— Винцек, почему ты меня не подождешь? — кричит мне кто-то сзади.

Я оглядываюсь.

— Винцек, а какой ты, оказывается, выдумщик, — говорит, догоняя меня, дядюшка Алексин, кларнетист.

— Они надо мной смеются, — отвечаю я.

— Смеются над тобой? Так ведь ты им врешь!

— Нет, не вру.

— Слышал я.

— Я вру им так, чтоб они об этом догадались.

— Винцек, ты лгун… Послушай! Почему же ты не пошел с нами в винцентов день?

— Никто меня не звал.

— Винцек, золотой мой, не говори так! Я знаю, что за тобой дядюшка Загрушка лично заходил.

— Меня звали, но Рудо Кемёнеш взял у меня геликон.

— Вот видишь. Ты и меня хотел обмануть. Зачем же обманывать? Всегда правду говорить надо. Если Рудо взял у тебя геликон, ты должен был прийти ко мне или к дядюшке Загрушке, и ты давно уже получил бы другой.

— Какой другой?

— Так ведь у нас два геликона.

— Правда?

— Или ты думаешь, что я попусту болтаю? Раз я говорю, значит, так оно и есть.

— Где же второй?

— До сих пор геликон у меня был, а сейчас у дядюшки Загрушки.

— У вас? Так ведь вы на кларнете играете?

— Есть время — играю и на геликоне, нет — не играю. Мне бы твои-то годы, милый Винцек, я бы показал, что с этой трубой можно сделать!

— А где он сейчас?

— Геликон? Я ведь тебе сказал где. Винцек, ты сам виноват! Вместо того чтобы упражняться, ты с мальчишками зубоскалишь.

— Я не зубоскалю.

— Ну конечно! Слышал я, как вы все смеялись. Беги что есть духу!

— К дядюшке Загрушке?

— Беги знай!

И ОПОМНИТЬСЯ НЕ УСПЕЕШЬ…

И опомниться не успеешь, как весна уже пришла.

В один прекрасный день выходишь во двор и видишь своих соседей на деревьях. Сначала можно подумать, что с ними что-то странное приключилось, можно подумать, что все они в детство впали. Один сосед пилой сучья режет, другой вовсю ножницами щелкает. А-а, теперь все ясно: деревья расчистить нужно, обрезать старые ветки. В центре сада куча сухих листьев, бумаг и всякого мусора. Непременно сжигать все это придется.

— Дядя Яно, а что вы с листом делаете? — спрашиваю я через забор у соседа слева.

— Что-о? — откликается сосед справа.

Его тоже зовут Яно, и он слышит лучше первого. А тот на ухо туговат.

Я перехожу через двор и завожу разговор с соседом справа.

— Дядя Яно, что вы с сухим листом сделаете?

— Да что-нибудь уж сделаю.

— Сожжете?

— Еще чего!

— Что же тогда вы с ним сделаете?

— Отвезу вон туда — к стене.

— К стене?

— Ну да.

— Почему же к стене?

— Годик-другой оставлю их там погнить.

— А потом?

— Что — потом? Потом из них перегной получится.

— А из бумаги тоже?

— Разве может перегной из бумаги получиться?

— Может.

— «Может, может»! Ведь я не думал сказать, что вообще не может получиться. Бумага гниет дольше, чем трава и листья, вот оно что!

— А можно вам помочь?

— Почему же нельзя!

Я перепрыгиваю через забор и собираю лист в деревянную тележку. Наполнив ее, отвожу к тому месту, которое указал мне дядюшка Яно. Куча среди сада быстро исчезает. Я беру грабли и еще раз старательно прочесываю всю лужайку. Дядюшка Яно перелезает с дерева на дерево и весело пощелкивает ножницами.

— Эй, сосед! — вдруг зовет сосед слева, который туговат на ухо.

— Ну-ну? — откликается дядюшка Яно.

— Ишь какой у тебя помощник, хе-хе! — громко смеется другой сосед.

— Да вот нашелся один, — отвечает дядюшка Яно и начинает насвистывать.

— Сосед, а тебе, кажись, весело, — неуверенно говорит второй.

Он не знает: вправду ли свистит дядюшка Яно или это только так показалось?

— Мне весело, — отвечает дядюшка Яно.

— И мне весело, — говорит второй сосед и немного спустя добавляет: — А надо думать, весна пришла.

— Что? — переспрашивает дядюшка Яно: он тоже ведь глуховат.

— Говорю, весна-то и вправду пришла!

— Ну, и я это же говорю.

— Что?

— Говорю, что весна уже!

Пусть вас слово «сосед» с толку не сбивает. На нашей улице почти ко всем так обращаются. Я постарше стану, и ко мне так будут обращаться, а я так других называть стану.

«ПРИРОДА-ТО РАЗУМНО УСТРОЕНА…»

Однажды мама принесла в кухню гусенка. Она показывает его отцу и мне, и мы все радуемся. Отец веселый ушел на двор, а я все еще верчусь около мамы. Она завернула гусенка в белую тряпку и осторожно положила в корзину. А я лучше положил бы его на пол и любовался бы им долго-долго. Но мама сказала, что на полу ему холодно.

— Сколько у нас гусят будет? — спросил я у мамы.

— Десять или одиннадцать.

— Хорошо как! И я буду их пасти.

— Захочется ли еще тебе, — ответила мама.

— Мне сейчас уже хочется, — сказал я.

— Сию минуту хочется, а потом раздумаешь.

— Нет, не раздумаю.

— Там увидим, — сказала мама.

— Мама, а гусяткам холодно не будет? — спросил я.

— Не будет. Видишь ведь, что этого я в тряпку закутала.

— А после? Потом разве им теплей станет?

— Когда потом?

— Когда мы их пастись выпустим.

— Не будет им холодно. Ведь уже весна.

А верно ведь! Идешь по улице и чувствуешь тепло, но как-то забываешь про