Дети Ченковой - Людо Ондрейов

— Нет, не знаю.

— И я не знаю. Скорее всего, потому, что не может она в земле выдержать. Солнышко ее слегка приголубит — и покоя у травки как не бывало. Так, должно быть, и с кукушками получается. Кукуют, потому что сил нет удержаться.

Снова тихо!

Дядюшка Рафаэль курит, я бросаю камушки через ручеек.

— А вам не хочется кукушкой стать? — спрашиваю я.

— Нет, не хочется.

— А почему вы не хотите стать кукушкой? — допытываюсь я.

— Не хочу, вот и весь сказ.

— А почему все-таки?

— Тогда куковать бы пришлось!

— И удержаться вы не смогли бы?

— Зачем же мне куковать, когда я трубить могу? — сказал дядюшка Рафаэль и громко рассмеялся.

Мы встали и принялись загонять коров за деревянную изгородь.

Быстро наступил вечер. Мы поели хлеба с салом, напились воды из ручейка.

— Хорошая вода! — похвалили мы.

Если бы была Грушковица рекой!

Мы улеглись, когда уже совсем стемнело. Дядюшка Рафаэль лег на кровать, я растянулся на скамейке и накрылся толстым одеялом, еще раз обдумывая все наши разговоры.

Кукушка не может вытерпеть и кукует…

Дядюшка Рафаэль не может вытерпеть и играет на корнете…

НАШИ РАЗГОВОРЫ

— Что ты сделаешь с деньгами? — спросил меня дядюшка Рафаэль на другой день.

— С какими деньгами?

— С теми, что ты здесь заработаешь.

— Куплю себе транзистор.

— Ну вот еще!

— Что?

— Скучное дело!

— Почему?

— Гм… Почему? Человек слушает, слушает, а потом сам уже ничего не выдумает. Когда-то люди думали больше. Когда-то и пели больше и один-два спектакля ставили за зиму. А теперь ничего люди не делают.

— А людям ничего и делать не надо.

— В том-то и дело. Только они меры в своем безделье не знают.

— А что же им надо делать?

— Так ведь я сказал. Прежде здесь, в Грушковце, люди сами спектакли ставили. Хор был. Пел на четыре голоса. Времени-то было у людей меньше, а его на все хватало. Теперь и настоящего голоса человеческого не послушаешь. Идешь здесь по лесам, бежишь по тропинке, дивишься: кто это, мол, так красиво поет? А подойдешь поближе и видишь, что не человек это, а транзистор. И в поезде и в автобусе у всякого нахала транзистор хрипит, людям и поговорить нельзя. Во всем мера должна быть…

Устанем мы от разговоров, и тогда дядюшка Рафаэль уходит куда-нибудь под дерево, в холодок, и спит.

В это время за коровами присматриваю я один. Выспится он, проснется, в избушке свой корнет берет и проигрывает гамму. Это мне намек. Я оглядываю коров, не забралась ли какая куда не надо, и бегу к дядюшке Рафаэлю.

— Сыграем? — спрашиваю я его.

— Сыграем.

— Что же мы сыграем?

— Скажи ты!

— «Возле Орешан…» — предлагаю я.

— Нет, что-нибудь другое.

И дядюшка Томашович, немного подумав, начинает.

Я подхватываю аккомпанемент.

— Понимаешь, — объясняет он мне, когда мы проигрываем пьесу до конца, — с игрой на трубе так же дело обстоит, как с ездой на велосипеде. Перестанешь год-другой на велосипеде ездить — глядь, сидишь уже на нем неуверенно. Как перестанешь трубить — «мундштук теряешь». А без этого что сделаешь? Ничего! Так ведь?

Я соглашаюсь.

— Когда я еще в армии был, — рассказывает он дальше, — служил со мной некий Блеха. Так капельмейстер запирал Блеху в комнату, совал ему в руки трубу и приказывал: «Труби!» И этот Блеха трубил там добрых четыре часа. И замолчи он хоть на одну минуту, капельмейстер, бывало, тут как тут.

Неподалеку каменщики работали, так от этой трубы чуть с ума не сошли. Сначала они только покрикивали, а потом и кирпичи бросать начали в нашего Блеху. А он все трубил и трубил, пока не приходил капельмейстер и не говорил: «Хватит!» Ну как? Сыграем еще? — спросил после этого дядюшка Томашович.

— Сыграем.

Мы сыграли еще четыре песенки. Отложив инструменты, снова говорим о духовом оркестре и вообще о музыке. Музыка действует на человека, от нее он становится лучше. Дядюшка Томашович сказал об этом так:

— Посмотри, как на вечерке бывает. Приходит на вечерку человек, и может быть, он не знаю уж какой скупердяй. А как заслышит музыку, давай музыкантам деньги совать! Но лучше всего это видно на самих музыкантах. Приглядись-ка к ним получше! Дядюшка Загрушка, к примеру сказать, хороший человек?

— Да.

— А дядюшка Тауберт?

— Тоже.

— Вот видишь. И он хороший, хоть и барабанщик всего-навсего. Или дядюшка Алексин.

— Он тоже хороший.

— Вот как здорово! — воскликнул дядюшка Рафаэль и почесал за ухом. — Кто же плох?

— Никто.

— Ну-у?..

— В Грушковце все хорошие.

— Ты так думаешь?

— Да.

— А почему все они хорошие?

— У них есть духовой оркестр.

— Ты сам до этого додумался?

— Сам.

— Я вижу, ты понимать кое-что начал.

Мы обходим деревянную изгородь и снова возвращаемся к бревенчатой избушке. Теперь мы беседуем о другом. Дядюшка Томашович уверяет, что нынче вина будет много. Виноградарям в этом году бочек не хватит. Это хорошо, что вина вдоволь будет.

От этих разговоров, не знаю уж как, мы перешли к Югославии, Италии и всем другим странам, где выделывают вино.

— Мир велик! — вздохнул дядюшка Рафаэль, когда мы перебрали уже по крайней мере с дюжину стран.

— Вы свет повидали?

— Да, повидал много кое-чего. Кто в армии побывал, тому и свет повидать довелось.

— Вы повсюду были?

— Да, был.

— И как там?

— Так же, как и у нас здесь. Солнце повсюду одинаково кругом земли ходит.

— Солнце кругом земли не ходит.

— Разве?

— Не ходит оно по кругу.

— Кто это тебе сказал?

— Я это знаю.

— Но если на солнце поглядеть, так оно землю кругом обходит.

— Это земля вертится.

— Земля?

Я кивнул утвердительно.

— Ты это серьезно? — засмеялся дядюшка Рафаэль.

— Серьезно.

— Это просто так говорится.

— Мы про это учили.

— Учили?

— Да, учили.

— А почему она вертится?

— Вертится, потому что круглая.

— Иди ты! И вправду это просто так говорится.

— Колумб открыл Америку…

Я хотел было рассказать ему о Колумбе.

— Ему ничего не стоило открыть ее, раз уж она на свете была.

— А другие доказали…

— Что доказали?

— Что земля круглая и вертится.

— Кто это доказал?

— Коперник.

— Коперник?

— Да, он.

— Такое имя я уже слышал. И этому тебя в школе учили?

— Всякий это учит.

— Гм… Но я кое-что такое читал в газетах… Гм… Кто его знает? В твои-то годы я в школу много не заглядывал. Значит, как же звали этого человека?

— Коперник.

— А того, кто открыл